Разными красками

Они вернулись с Сашей вместе, оба довольные, улыбающиеся друг другу так, словно что-то их объединяло. Княжна тут же отобрала у кого-то бутылку пива и жадно присосалась к ней, Саша забился скромно в кресло, улыбаясь своей этой придурочной улыбкой, лупая оттуда своими телячьими глазами. Миша впился в Княжну взглядом, сам не зная, что хочет разглядеть: однозначные синяки на ее шее или то, как она пьет. Внимание привлекла ее кожа: блестящая от пота, светлая, почти светящаяся. Где это она успела так вспотеть? Девчонка, которая надеялась на Мишино внимание и получила его, когда он нашел ее свободные уши, попыталась вернуть его внимание себе, но он только отмахнулся от нее. Она перестала быть ему интересной. Она и не была, но с ней можно было поделиться своими мыслями, потому что она была готова — или делала вид, что готова — слушать. После возвращения Княжны она стала Мишу только раздражать. Она, кажется, обиделась на него и отсела к кому-то другому, но Миша этого не заметил. Княжна, заметив его взгляд, вопросительно приподняла бровь. Миша ощутил какое-то смятение и отвернулся. Она могла делать, что хочет. Разгуливать в своей этой кожаной юбчонке, светя своими крупными белыми бедрами, обтянутыми этой темной сеткой, не носить белья под своими этими жилетками, уходить куда-то с Реником и возвращаться довольной и вспотевшей. Она перед Мишей не отчитывалась, они друг другу не муж и жена и вообще никто. Но почему ему так неприятно об этом думать? Почему хочется отчитать ее? Что бы он ни делал, взгляд нет-нет возвращался к ней в течение вечера. Она веселилась, словно бы ничего не замечала. Мише хотелось накинуть ей на плечи куртку. В последнее время она взяла моду не только пропадать где-то с Реником, но и подолгу не переодеваться после концерта. На взгляд Миши ее концертный образ был слишком открытым. Мишу никто не спрашивал, хотя он бы предпочел, чтобы и ее ноги, и плечи, и этот милый животик никто не видел. Никто, кроме Реника, если ей так хочется. Уж точно не эти, бросающие на нее голодные взгляды, набившиеся к ним в надежде прикоснуться к кумирам. Она еще и нажралась. Она довольно быстро пьянела, а в дни концертов они еще заправлялись перед. Ей хватало немного. Глупая, хрупкая, нежная девочка, пытающаяся идти наравне с мужиками. — Так все, Насть, — сказал он после того, как увидел, что она уже никакая, — тебе пора баиньки. И куда только Реник смотрит? Реник болтал с кем-то, совершенно не глядя в ее сторону. Мише пришлось подхватить ее под поясницу, поставив на ноги. Она глупо хихикала и пыталась привалиться к нему. Миша вздохнул, огляделся, заметил чью-то брошенную косуху, подобрал и накинул ей на плечи. Она тут же попыталась ее сбросить: «Жарко!» — Ниче не жарко, пошли. Настюху с Машкой селили в одном номере, и Миша решил, что тащить ее нужно именно туда. По дороге Княжна как-то присмирела: спокойно шла, и Миша залюбовался ее румяными от выпитого щеками и лихорадочно блестящими глазами. Он упустил момент, когда она вдруг остановилась, тряхнула волосами и чуть не притопнула. — Не понимаю! — сказала она звонко. В пустом коридоре их было хорошо слышно. — Неужели тебе совсем не интересно? Миша нахмурился. — Что? — Неинтересно, что мы с Сашей делали? Она заглядывала ему в глаза и тоже хмурилась. — Нет, — отвел взгляд Миша. Он не понимал, зачем она завела этот разговор. Ему было интересно, но это только их дело. Зачем ему это знать? — Он делал вот так, — Княжна вдруг взяла его руку и положила ее себе на поясницу, на оголенный участок своей горячей кожи между юбкой и жилеткой. — И вот так, — не дав ему опомниться, она положила вторую его руку себе на бедро. Надо было отнять руки от ее тела, но они словно приклеились. Как и язык к небу. В горле пересохло, и Миша замер дурак дураком. Одна из рук — та что на бедре — вдруг сама собой соскользнула выше, под юбку. — А где?.. — глупо вырвалось у него. — Нету, — хихикнула она и подалась вперед, целуя его. «Так нельзя, мы же друзья», — попытался сказать он, но не смог. Она была такая влажная и горячая там, под юбкой. И губы у нее были такие же, влажные и горячие. Но от нее пахло алкоголем. — Так нельзя, — все-таки отстранился он. — Тебе спать пора. — Ты дурак, что ли? Я тебя хочу. — Ты не меня хочешь. Ты просто хочешь. Надо было ей с Реником уходить… Ее губы искривились, словно от обиды. Она отстранилась, ударила его по рукам, убирая их из-под своей юбки. — Всегда ты так. Что бы я ни делала, блин. Чем я настолько плоха? — Ты не плоха… — Так чего тебе не нравится?! Миша замер, не зная, как и объяснить. Ты выше этого? Ты не просто девчонка? Я тебе не присунуть хочу, я с тобой весь наш мир разделить хочу? Настя, кажется, готова была заплакать. Она отвернулась. — Понятно все с тобой. Забудь. Наверное, я просто перепила. Она не делала попыток уйти, так и стояла кусая губы. Миша потоптался, чувствуя себя снова так, как в школе, когда одноклассница расплакалась после разговора с ним. «Ну и дурак же ты, Гаврила, единственную девчонку, которая тебя не побоялась, отпугнул», — сказал ему тогда Шура. — Пойдем, — сказал он Насте, легонько потянув ее за рукав накинутой на ее плечи косухи. Она вдруг серьезно и неуютно посмотрела на него подозрительно блестевшими глазами и пробормотала: — В конце концов, на что я надеялась… — и улыбнулась. Улыбка эта казалась неестественной. — Пойдем.