Однажды она проснется

Тихо в полях. Холодная земля ощетинилась угрюмой дикой травой, которая не боится ни холода, ни ветра. Небо — серая косынка, накрывшая плетеную корзину дня, которую куда-то несет страна, разрываемая войной. Ушел зверь, улетела птица, лишь ветра все ещё здесь и спешат то сойтись за лесом в старом урочище, то к всколыхнуть воды холодного сонного озера, то разбередить пепелище сгинувшего в огне города. В тесной, выкопанной наскоро, яме, ютятся люди. Голый склон — очень ненадежное место для укрытия, но они молятся и надеются на благосклонность своего Бога, имя которого мне неведомо: «Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое...» Испарина горячечного труда впиталась в одежды и быстро остывает, но холод, это меньшее, что их беспокоит. Рассыпчатая земля, которую они взрыхлили своими маленькими лопатами и так старательно выбрасывали наверх, осыпается назад. Солдаты стараются защититься от нее большим грязным рюкзаком, но ничего не выходит. Сзади яма ходит ходуном и напоминает растревоженное мышиное гнездо. Солдат, лежащий спереди, имеет точеный носик, узкие черты лица и милые щечки, выглядывающие из-под скрывающей их пятнистой ткани маски. Мне в голову приходит гадкая мысль о том, что он наверняка пользуется некоторой популярностью у соратников. Возможно, я слишком давно наблюдаю военных людей в глухих землях, едва ли изменившихся с седой старины. Правда, только когда страну начинает рвать на части война. Но здесь нет никакой разницы. Не меняются ни люди, ни война. Я с интересом смотрю на усталые, но изящные движения его рук, и ненадолго между манжетой и теплой перчаткой вдруг открывается тонкое запястье с нежной кожей, когда он снимает тяжелый шлем с усталой головы. Затем торопливо снимает и перчатку, чтобы посмотреть, насколько грязна его рука, перебирает тонкими пальчиками, стряхивая землю, и я понимаю, что это женщина. Молодая девушка. Мои глаза округляются. Такое я здесь точно вижу впервые, хотя ещё пару мгновений назад думала, что война уже меня ничем не удивит. Хотя, быть может, это вполне закономерно и мужчин теперь просто не хватает? Или у людей изменились нравы? Я приседаю на корточки, чтобы разглядеть её получше, мне хочется заговорить с ней, так хочется поговорить с ней о чем-нибудь, потому что тянуться к подобному это очень по-человечески, а я, хоть и не человек, но с родом человеческим у нас одна мать, а это много значит!.. Но мое желание поговорить быстро сменяется жуткой тревогой, когда я слышу вдалеке гудение. Это летит маленькая четырехкрылая птичка, несущая смерть. — НАДЕНЬ ШЛЕМ! СЕЙЧАС ЗДЕСЬ ВСЕ РАЗЛЕТИТСЯ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ! Надень шлем, девица! Надень его, надень, надень! Посмотри на меня, услышь меня, посмотри сюда! НАДЕНЬ ШЛЕМ И ПРИГНИ ГОЛОВУ. — Я бью ладонью по земле, крича ей прямо в лицо и надеюсь, что случится чудо и она меня услышит. К несчастью, она не слышит... Как и все остальные. Хранители снов бессильны наяву… В нору влетает маленькая вещица, способная уместиться у меня на ладони и раздается взрыв, комья земли с белыми жгутами травяных корней летят в разные стороны, люди кричат, и среди этих голосов слышно отчаянный женский крик-рёв, разрывающий мне сердце. Её губы превращаются в тонкую полоску, когда она кричит от боли, а земля знай себе весело горит прямо у её груди. Из осыпавшихся черных комьев показывается стальной зуб автомата — нож, смотрящий вперед из-под дула, устремленного в небо. Теперь их уже не оставят в покое, будет раздаваться взрыв за взрывом, пока не умрут все до единого. Или грозная птица не решит, что все умерли. Прилетевший следом пылающий шар обваливает яму, попадая точно в нее, поднимается густой дым, и я уже ничего не вижу. Долго жду и прислушиваюсь, но… Ничего. Только кровь с затихающим бульканьем превращает рассыпчатую землю в грязь, да огонь догорает, слизывая то, что принес с собой. Я остаюсь до конца, пока огонь не стихает, а дым не унимается. Затем жду до ночи. А после и до утра, вдруг кто-то очнется? Но никто не просыпается. Когда моя надежда растаяла вместе с утренним туманом, я поднялась на ноги и отправилась в Срединный мир, чтобы принести павшим цветов и сонных трав, аромат которых дарует спокойный и мирный сон. Это все, что я могу сейчас сделать, так и не сумев их предупредить. Жрецы мамы говорят, что в последний день все, кто спит в земле, поднимутся и спросят за несправедливость. Каждый со своего Бога. И пусть до этого самого момента их сон будет безмятежным и крепким. А пока я буду приходить сюда, зная, где они лежат, и приносить лесные цветы и сонные травы, чтобы им спалось спокойно. Ведь мертвым тоже что-то снится.