Сакрамент

      «Как ты спрашиваешь себя о существовании Бога,

если ты говоришь с самим Богом?

Зачем тебе просить Божьей помощи,

если бы ты её не приняла?»

The Neighbourhood

             У судьбы прекрасное чувство юмора, хотя я всегда была уверена, что выбираю путь сама, но даже самая незначительная мелочь способна повлиять на ход событий в виляющем бесконечными путями мире. Мне с детства наговаривали, нужно принимать все хитросплетения жизни, не сопротивляясь, не меняя ничего, кроме своего отношения к этим чудаковатым углам, под которыми всё тусклее представал взгляд на мою жизнь. Всего несколько научных работ до получения диплома психолога — корочки, без которой моя значимость в обществе была немного ниже, — я и не училась почти, пережидая вызывавшие отвращение пары на игровом кресле перед ноутбуком, — гадалка из соседнего подъезда видела в моих глазах мелькающие тени.       Я никогда не стремилась занять значимую роль, мне более по душе было что-то спокойное, стабильное и предвиденное, а отец просто сводил это к моей проблеме отрицания ответственности, а мать, лишенная злобы, принимала все мои нестабильные решения в отчаянной попытке найти себя. Пару месяцев музыкальной школы, пару недель художественного кружка, тогда дополнительные лекции по когнитивно-поведенческой терапии, а потом снова бардак на грязном подоконнике с рассыпанными антипсихотиками. Как я могла помогать другим, если мне самой требовалась помощь?       Мои руки разрисованы кривыми линиями уродливых цветов и красных линий, по кругу обрамлявших предплечья, — мне думалось причинять себе боль таким способом — намного лучше, чем обнулять негативные мысли с помощью лезвия тупого ножа — нет — я бы никогда не решилась на что-то подобное. Слишком слаба и пуглива, чтобы подумать о смерти, и слишком мнительна, чтобы привлекать внимание таким способом. Особенно, когда в жизни всё вроде бы и в порядке, и маленькая комната съемной квартиры сегодня даже убрана. Воспоминания о прежних днях всё больше увядают, а общение скатывается в формальные вопросы о делах и самочувствии, — моим другом была лишь моя научная руководительница, с которой мы обсуждали психотипы преступников. Тяга к мраку и вопросам морали меня не удивляла, а контроверсиальные личности незримо притягивали скандальностью и умением разделять мнения на два лагеря, вызывая много внутренних вопросов. А я любила искать ответы.       Уложив стопку детективов на тумбу у зеркала, я не впервые бросила взгляд на уродливо-заплывшее от сидячего образа жизни тело и синие полумесяцы под уставшими выпученными глазами. Время близилось к ведьмовскому — почти три часа ночи, а я крепко сжимаю в руках обтянутый в красный чехол геймпад — перед лицом нескончаемые брызги крови, насилие, дилеммы и коридор из трупов — как главный герой будет жить с этим дальше? Ныряя глубоко, я часто забывала, что во вселенной «Обители зла» роли расставлены конкретно: вот эти люди злые, а эти хорошие, а цель — борьба против всемирного зла. Так просто и так противоречиво одновременно — выставлять всё в таком монотонном ключе.       Недовольно хмыкнув, когда экран ноутбука снова завис на загрузке локации, я сжала в руках ночной амулет, который должен был защищать меня во сне, что мне дала гадалка, к которой меня за уши притащила на днях мать. Странные острые линии, вычерченные на железной поверхности, навевали мысли о чем-то культистском, но в милой молодой женщине с симпатичным каре я не увидела ничего подозрительного в процессе, хотя на миг показалось, кулон загорелся при свете ритуальных свечей, когда она передала его мне в руки. Всего лишь оптическая иллюзия, но почему-то хотелось верить, что какая-то высшая защита всё же существует. Что-то невидимое, ценное и значимое, перекрывающее рутинность повседневного, придавая всему смысл.       Очень опрометчиво и глупо было жаловаться на то, что я имела, ведь у меня было почти всё, о чём можно было мечтать обычной, непримечательной, нестабильной девчонке в свои двадцать-пять. Следовало давно зарубить себе на носу, что потерять всегда можно слишком много, а некоторые сценарные ходы в жизни настолько случайны, что следует ждать их с опаской, в половину шага насторожившись на этой скользкой поверхности, как антилопа посреди воды, полной крокодилов.       Я не помню, как уснула, и такого со мной никогда не случалось, ведь я не употребляла никаких веществ, кроме выписанных лечащим врачом препаратов для контроля тревоги, и передозировка не могла быть случайной. Может, испортился препарат? Бракованная пачка? Я запомнила лишь момент, когда запивала таблетку с уродливым названием, а на мониторе всё ещё не сдвигалась с места загрузка игры. Сердце норовило выпрыгнуть через глотку, застревая на корне языка привкусом крови, когда я судорожно распахнула веки, вдыхая душистый, трухлый аромат маленькой кладовки. В моих руках, под стать украшенных ободранным розовым маникюром, я сжимала до боли в суставах побитый временем геймпад так, что на пальцах отпечатались красные линии от узоров твёрдого чехла.       Едва отбросив вещь в сторону, я попыталась вернуть самообладание, но морозная дрожь в теле подкидывала на месте, покалывая в самых потайных уголках мышц и разума. Соображая просыпавшимися задворками ума, я обнаружила себя в тускло-освещённой комнатке, складированной гнилыми деревянными ящиками, и лишь голая лампочка издевательски потрескивала желтизной, через раз погружая всё вокруг во мрак. Я всё ещё была в толстой чёрной домашней кофте и клетчатых штанах, но хотелось тереть плечи от холода и ужасающей дрожи непонимания, а тесно сложенные ноги болели от залежей, намекая на то, что в такой позе я пробыла достаточно долго, и это усугубляло вспыхивавшее страшными образами воображение.       Меня похитили прямо из моего дома, — следовало всё-таки проверить заперта ли дверь в четвёртый раз, но я поленилась, и теперь пожинаю плоды. Наверное, где-то там в квартире в уютном районе города остался мой мобильник, что разрывается от звонков взволнованной мамы, что звонила каждый вечер поболтать обо всем на свете. Горло сжало тугим шарфом горечи, впиваясь в кожу и глотку острыми тернами и накатывавшими слезами жалости не за себя, а родителей, полагавших на единственную дочь сплошные надежды, а теперь она в какой-то закопченной кладовке неизвестно где, с побитыми босыми ногами и запекшейся кровью на ладонях.       Нырнув пятерней в запутавшиеся волосы, я сдула с лица несколько тёмных прядей и оттянула назад, боясь пошевелится, когда за тонкой сколоченной из досок двери послышались неизвестные голоса. Едва различив в них что-то понятное, я осознала английскую речь, и встрепенулась на месте, ударившись спиной о шершавые полки, стоило некому подобраться к двери, за которой я едва пыталась совладать со сбивчивым дыханием — воздуха едва хватало для вдоха, а сердечная мышца пыталась всё усерднее выдавиться из-под тесных ребер, как кровавое желе, лишь бы паническое состояние безысходности поскорее закончилось и я обратно пропала во сне, потеряла сознание — лишь бы не глухая, тёмная действительность, что пахла железом, гарью и ладаном, прямо как явившаяся в приоткрытом проёме незнакомка в белых одеяниях.       Она была похожа на мутный, синеватый фантом, высеченный из льда, а на фарфоровой коже виднелись витиеватые корни тёмных вен, когда она прильнула ко мне так быстро, едва я успела моргнуть и выставить перед собой руки в защите. Вцепившись острыми отросшими ногтями в моё предплечье, она приблизилась к моему лицу, обнажая вид на миловидное, пухлое лицо и выбивавшиеся из-под белого капюшона светлые пряди, слипшиеся от грязи. В голубых глазах не было ничего, кроме хищного интереса, и она подобно животному вдохнула аромат моей вспотевшей от ужаса кожи, поддевая второй рукой нить на моей шее, на которой висел ночной амулет.       Будоража всё внутри, её лицо исказилось в невнятной улыбке, наполненной извращенным желанием, пока она рассматривала чудаковатый рисунок иероглифов на моем кулоне, а я застыла, точно загнанный в угол кролик, над которым источал неприятные, душные запахи нависший хищник с сумасшедшей энергией. Позади неё из-за открытой двери хлынул аромат свечей, коптивших чёрным дымом, и завиделся желанный свет наружного мира, протыкавший прозрачными иглами витражные окна с цветными стёклами. Попытавшись отстранится, сильнее впиваясь спиной в ящики, я вызвала у незнакомки в халате ещё больше восхищения, и она резко опустила когтистую руку на мой живот, оттягивая резинку штанов. В панике я схватила худое запястье, но её вторая ладонь болезненно схватила за шею, когтями впиваясь в горло так, что последняя капля самообладания вытекла с просочившейся на тонкой коже кровью. Стоило мне дёрнутся, чтобы оттолкнуть сумасшедшую, я осознала исполинскую силу, с которой она меня удерживала — любой рывок, и она оторвет мясистый кусок от моей глотки.       Толстые грязные пальцы затаились в моих трусах, нырнули непозволительно глубоко, погружаясь прямо внутрь зажатого меж напряжённых ног лона, и я пискнула, дернувшись ещё больнее, когда она покопошилась там мгновение, и самодовольно вытащила руку, точно поцарапав слизистую внутри до крови.       — Ты ему понравишься, — довольно протянула она хриплым голосом, наблюдая за моим застывшим в немом ужасе лицом. Во внутренностях всё переворачивалось от злости, ужаса, непонимания и чувства отвращения, — я попала в логово сексуальных маньяков, в какое-то изолированное место, где издеваются над людьми, а потом убивают или съедают — я не раз читала о таком в книгах, но рассказы об ужасах человеческой психики должны были остаться на страницах хорроров, и я всё мечтала, чтобы это оказалось дурным сном или галлюцинацией от препаратов, но настигшая действительность подтверждала реальность изобилием неведомых ароматов, болью где-то между ног, ароматом крови поцарапанной шеи и сенсорной перегрузкой сходившего с ума от происходившего мозга, что пульсировал хлынувшим ядом страха в черепной коробке.       Силы от злости откуда-то появились внезапно, и я воспользовалась этой адреналиновой атакой, вонзившейся в мои сосуды, крепко оттолкнув замешкавшуюся девчонку. Та отпрянула в недоумении, когда я вскочила на ноги и выбежала из кладовки, оказываясь в просторном зале, освещенном цветастыми окнами с изображениями долговязых гербов. Я уже видела этот подобный насекомому знак, и ни с чем его не спутаю. Недалеко отпрыгнув от зоны своего заточения, я почувствовала глухую и резкую боль, впившуюся в моё солнечное сплетение, кислород оказался выбитым из моего горла и легких, как и почва из-под ног, стоило мне рухнуть на ледяной кафель, отбиваясь от его позвонками хребта. Боль заелозила во всем теле ядовитой змеей, пустившей яд по костям и венам электрическим разрядом, от чего потемнело в глазах, и образ вырисовавшегося надо мной профиля обрёл очертания не сразу.       — Пряталась на складе продовольствий, как маленькая глупая домашняя крыса, — послышался позади образа едкий женский голос оказавшейся рядом виновницы.       — Тише, Эмилия. Она — всего лишь очередной заблудший агнец с деревни. Никто не оказывается в нашем храме просто так — всех ведёт высшая сила, предначертанная судьбой. — Спокойно проговорил мужской голос с хрипотцой. Вид его владельца слегка скрывал капюшон толстой красной мантии, падая тенью на знакомые черты острого, притягательного лица, сощуренных сапфировых глаз, в которых метались чёрные переливы, обрамленных песочными ресницами. Идентичность игровому персонажу портила только свинцовая кожа, кое-где укрытая выступавшими набухшими венами, налитыми полупрозрачной смолой. Галлюцинации настолько спутались, что я видела перед собой Леона Кеннеди из видеоигры, и даже стала отдаленно узнавать церковь, вокруг которой наверняка расположилось вечно пополняющееся кладбище, где безмозглые фанатики с утра до ночи закапывали трупы неугодных.       Я усмехнулась своим догадкам, издав истерический смешок, едва ли выдавив его сквозь тяжесть прижавшей меня к полу руки. Недалеко впереди большое витражное окно изображало когтистый знак культа во всей красе. Мужчина, что удерживал меня от побега, до невидимого хруста нажимая на рёбра, удивленно задрал голову, и капюшон сполз, обнажая его песочные волосы, в которых играли разноцветные блики, и эти острые, похудевшие скулы, и тлеющий чем-то злобным взгляд некогда уставших, но искренних глаз. Шелохнувшись раз, меня передёрнуло, — он всё ещё смотрел, изучая, а с моих уст едва сползла улыбка, стоило ему выхватить из-ниоткуда длинный сверкающий нож с мудрёной резьбой. Я бы потеряла сознание, нажми он на мою грудь сильнее, но он отпустил, разрезая по пути мой свитер, разорвал его на мне, больно срывая, и благо я была в майке. Мне думалось, у меня нет сил бежать, и стоило покорно ждать, когда в этом сумасшедшем игровом видении меня убьют, и я наконец-то проснусь на диване под пледом с колючей шерсти, вырываясь из этого липкого, грязного и реалистичного сна.       Но вес и ощутимая острота металла предательски чувствовались вдоль руки, когда кончик ножа, поддевая кожу, прошелся по лилиям, чёрной краской набитой на коже. Я почувствовала несвежее, горячее дыхание, что мазнуло щеки, стоило иностранцу приблизится, и зажмурила веки, сжимая их до белых точек, но видение никуда не пропадало, только картинка, — а тело всё ещё ощущало каждое движение рядом, рефлекторно реагируя на сквозняк, вилявший по полу, шелест пахнувшей полином и мускатом мантии, вдумчивое хмыканье маньяка, похожего на агента Кеннеди. Он ощущал биение моего сердца сквозь лезвие кинжала, сильнее надавив на ложбинке меж груди, от колющей боли, пробиваемой ключицу, я резко распахнула глаза, уставившись на садиста. Столкнулась лишь с холодящим внутренности взором прикрытых век, застывших, как страшный рисунок на древней картине. Всё было тщетно, сон никуда не уходил, хотя от состояния ужаса я уже давно должна была проснуться в холодном влажном поту, подрываясь на месте.       — Грязная грешница! Её тело осквернено еретическими рисунками, придётся выжигать! — Нежданно блондинка за спиной незнакомца взорвалась и пнула меня острым кроссовком в бок, несносно ударяя по ребрам. Такой боли я никогда не знала, ко мне никогда никто и пальцем не прикасался со злым умыслом, но я могла отдаленно догадываться, что где-то в костях осталась трещина либо глубокий забой. Едва сделав мучительный вдох, я повернулась на бок, оказываясь носом к мужским ботинкам. Сдерживая стон, чтобы не провоцировать садистов, я крепко сжала зубы до хруста эмали, наблюдая на периферии зрения, как мужчина в алой мантии поверх чёрного делового костюма сорвался с места, освобождая обзор на исполненную ужаса Эмилию, и как её белые одежды шелохнулись разок, облачаясь в багровые пятна, стоило их владелице молниеносно получить удар ножом по лицу. Лезвие кинжала полоснуло её щеку, и глубокая кровоточившая кайма останавливалась лишь на переносице носа. Она с ужасом, но пониманием приложила ладони к ране, сквозь пальцы хлестала почти чёрная акварель, стекая по белоснежной ткани, застывая долговечными каплями на натертом кафеле.       — Ты не отсюда. — Мрачно констатировал мужчина, плавно возвращаясь ко мне. На нём не было и следа смятения, сожаления либо осознания содеянного. Судорожные всхлипы на фоне ни капли его не тревожили, а у меня было всё меньше шансов сбежать, не оказавшись приколоченной ножом к земле. — Моё имя Леон. Ты потеряна, я вижу по твоему взгляду. Позволь мне стать твоим проводником. — Он протянул мне руку, выпрямляясь во весь рост. Мной управлял панический шок, страх и аффективное состояние при виде крови и едва перевариваемому осознанию произошедшего.       Не желая злить маньяка, названного Леоном, я схватилась за его руку, оказываясь на ватных ногах, — едва качнулась, когда колени, к которым прильнула кровь с сердца, подкосились, и мужчина поймал меня в полете. Неописуемая сила была спрятана в его предплечьях и мышцах, по которым струилась чёрная вода. Если я умерла и попала в параллельный мир, либо поймала самый жёсткий трип от таблеток, то почему тут не солнечная поляна с трепещущими крыльями бабочками, а именно игровая версия, в которой затаилось что-то злое и первобытное? Неужели, ничего не сделав, я заслужила игру сознания именно в таком обличии? Я поклялась навсегда отказаться от любви к хоррорам после того, как всё закончится. А чем закончится — я не желала думать. Только сперва сделать всё возможное, чтобы облегчить страдания.       — Твоё имя — Ханна… — Он заговорщицки протянул, проведя фалангами пальцев по моему обнаженному плечу, останавливая указательный палец на выступившем от холода соске, пробивавшейся на тонкой белой майке груди. Вообще-то — Анна, — поправила бы, если бы была в другом положении. Но именно английская версия моего имени была набита подле рисунков на моем правом предплечье. — «Милость Божья». — Он перевел значение. — Кто знает, может наш владыка тебя правда помилует?       Я промолчала, боясь и слово выдавить, но благо английский я хорошо понимала. В церкви было смертельно пусто после покорного исчезновения девчонки, по имени Эмилия. Какая-то его прислужница, раз так повинуется, а красная мантия мужчины напоминала о том, что такие носили только приближенные к Саддлеру священники, что способны были призывать всю силу паразита одними лишь песнопениями. Аромат копчения и ладана заполнял пространство вокруг, и чего-то ещё, сладкого и приторного, как корица, и что-то наркотическое, щекотавшее нос. Вдыхая полной грудью и часто из-за топтавшего рёбра высокого пульса, я стала часто замечать, голова становилась ватной — или это от нестерпимого стресса, от которого уже давно должна была лопнуть сердечная мышца. И я проснусь. Снова дома. Навсегда благодарна всему, что я имею, вернусь домой к родителям, стану успешным психологом, как они мечтали, и больше никогда не пожалуюсь на любую трудность, что споткнется у меня на пути. Никогда. Всего-то нужно вернутся домой, потому что с этим Леоном — с этим местом что-то не так — всё вокруг не так, — я должна уйти.       Леон разжег благовония в кадильнице ярче, и густой туманный дым стал рисовать чудаковатые фигуры в серых клубках, пока я наблюдала за горящими травами под пристальным присмотром. Он всего на миг отвел взгляд, чтобы повесить курильницу, как я сорвалась с места, разворашивая на пути алый затоптанный ковёр с кручёной вышивкой. Этот шанс сбежать мог оказаться моим единственным, и я бежала, разрывая эту пыль, оседавшую в воздухе от смога тумана, и помещение церкви казалось бесконечно долгим, длинным был путь к двери, по которой я колотила до боли в кулаках. А что ждёт меня там, если я всё же открою? Мощные пальцы нетерпеливо впились в выступавшие суставы на моем запястье, почти ломая хрупкие связки и хрящи. Он молниеносно толкнул меня на пол, и я взялась отчаянно отползать, хныкая от ужаса и забитого соплями носа, пока не уперлась обнаженной спиной в острые углы каменной стены.       Не меняя темпа, бывший агент провел длинным лезвием по внутренней стороне моей ладони, и я вскрикнула от вспыхнувшей боли рассеченной плоти, мгновенно закровоточившей, струйками багровой воды скатываясь вдоль предплечья, останавливаясь горячим лишь на сгибе локтя. Жаркий язык прошелся по кровоточившей кайме моей дрожавшей от страдания руке, и его пухлые губы порозовели, обрели кошмарные черты, пачкая некогда симпатичную ямочку на подбородке. Продолжая нестерпимо сжимать, он дёрнул мою ладонь, расположив её на своем животе, медленно стягивая вниз, там где толстый кожаный ремень плотно облегал натруженное тело.       — О, я бы хотел, чтобы он тебя помиловал, Ханна. Тогда я смогу даровать тебе лучший дар, что может получить беспечный ягненок. Дар повиновения. — Мужчина оттолкнул мою руку, толкая спиной обратно в стену, а потом в шипящей болью хлестнул по лицу лишенной перчатки ладонью. Прислонив к жегшему месту пальцы, я с ужасом заплакала, когда американец замахнулся надо мной ритуальным кинжалом с засохшей плазмой, и не успела прикрыть глаза или вскрикнуть, стоило широкому лезвию оказаться воткнутым в каменную кладку в сантиметрах от моей головы, задевая копну растрепавшихся прядей тёмных, под стать мыслям, волос.       — Что же с тобой стало? Какая изощренная игра моего воображения… — Сквозь рыдание, я сжала пальцами голову, пряча лицо в поджатых коленях. Забавляясь моим непониманием, Кеннеди схватил меня за закопченные благовониями волосы, заставляя посмотреть на него.       В этом некогда притягательном лице отпечаталась печать мрака, безразличия… и похоти. Встряхнув алую мантию, он хитро осмотрел капли крови на ковре и кафеле, возвращая себе образ невиданной вдумчивости и каменной, непокорной веры. Приподняв руки в благоверном поклонении, меж его пальцев просочился яркий свет, отбрасываемый изображенном на окне знаком Лос Иллюминадос, и готовился произнести молитву.       «Славься, Лас Плагас. Живи вечно, владыка Саддлер. Найди путь, святая плоть, в этом мятежном ягненке, ибо не ведает, какая благородная участь её ожидает»       Кулон, спрятанный под майкой, стал жечь, точно раскаленный металл, прилипая к коже, как магма, и я выдернула его из-под ткани, бросая на пол. На круглой поверхности неведомые иероглифы вычертили тот же ненавистный знак, а потом резко потухли, возвращая кулону вид обычной бутафории без изображений.