Бог, осквернённый грешным красным.

Отчаянно. Руки касаются чужого тела, столь нежно и аккуратно, будто бы оно сделано из фарфора. Один резкий выдох - всё со звоном обрушится. Медленно, в какой-то степени заботливо, Иван притянул это тело к себе, обнимая, прильнул к шее, предварительно взглянув на лицо человека, которого держал. Взгляд обречённый, усталый, безнадёжный. Иван такой же: обречённый, усталый и безнадёжный. Безнадёжный до такой степени, что посмел касаться Тилла так. И Тилл безнадёжен до такой степени, что позволил Ивану касаться так, без единого возражения. Губы едва прикасались к чужой коже. Невесомо, неуверенно... Иван корил себя за эти действия. Корил, что выражает чувства так поверхностно. Имел ли он вообще право так прикасаться к Тиллу? Дозволено ли ему делать своего Бога жертвой своих вульгарных чувств? Даже если эти мысли присутствовали в его голове, он продолжал действовать. Чужая рука, что расположилась на его шее, заставила его глаза слегка удивлённо раскрыться. Иван вновь взглянул на это измученное, его горячо любимое лицо. Он смотрит. Не возражает. Не сопротивляется. Тилл смотрит на него, не отводя взгляда, касаясь Ивана в ответ. В это невозможно было поверить. Это всё казалось лишь порочным сном, даже если этот грешник прямо сейчас ощущал тепло своего Бога так ясно и чётко. И если бы это был сон, можно ли было Ивану насладиться им вдоволь? Разрешено ли ему осквернить своего Бога, если Он не имеет ничего против? Ответ на этот вопрос не будет озвучен. Нет мыслей о том, что он вообще нужен. Иван продолжал действовать. Каждое движение становилось более уверенным и настойчивым. Тилл всё также не оказывал сопротивления. Казалось, что наслаждался тоже. Прикосновения Ивана, видимо, значили для Него много. Так много, что до дрожи, до сбившегося дыхания, до волнения, что нельзя было ничем иным оправдать. Иван поистине боготворил Тилла. Каждую Его часть. Каждый сантиметр Его тела и душу, что находилась глубоко-глубоко внутри. Боготворил Его душу, до которой лелеял достучаться. Между тем был стыд. Стыд от того, что Иван так обходился со своим Богом. Боготворил, но и осквернял своими действиями. Осквернял, делал своего Бога таким же вульгарным грешником, как и он сам. Для него это "осквернять", ведь он чувствовал себя недостойным. В этом потоке мыслей затерялись моменты того, что оба парня уже едва были одеты, Тилл тяжело дышал от каждого действия Ивана, как и сам Иван, и абсолютно был упущен момент, что Иван был верхом на Тилле и смотрел на Него. Лицо не могло выдать ни единого чувства, ни единой эмоции, что сейчас он ощущал. Однако зрачки говорили обо всём. И у Него они тоже красные. Тилл не отрывал взгляда. Он смотрел, наблюдал, Он держал, трогал, прикасался. Находился так близко, как никогда. И ни в коем разе не возражал и не отпускал. Одним из видов выражения таких вульгарных чувств можно назвать соитие. До боли банально, но вызывает невероятное количество неописуемых чувств от столь желанной близости. Лишь развратная чувственная утеха, но при этом она так глубока и полна невыразимых эмоций. Ещё один вид выражения поверхностных, оскверняющих чувств - поцелуй. Столь небрежный под напором всех действий. Удовлетворяющий одни желания и вызывающий другие. До такой степени небрежный, что без небольших ран не обошлось. От ощущения чужой крови на своих губах и её вкуса Ивана отвлекло настигшее его удовольствие. ...И несмотря на всё произошедшее, Иван, отстранившись, заметил, что Тилл всё ещё смотрит на него. Тилл всё это время смотрел на него. Зрачки горели красным. Их общим грешным цветом.