Michelle

Я слышу шум машин, я слышу шум звёзд, что до сих пор на едином полотне, А ты смотришь на них до сих пор, чувствуешь меня в их жаре? И в миг каждая из них взрывается, не оставляя ничего: Быть может это означает, что между нами теперь точно кончено всё?

***

Два года отношений. Два года Мишель скрывается от мира под синяками, ссадинами и трещинами на губах. Лизе это нравится. Она буквально смотрит с восхищением, взглядом с ума сошедшего человека от красоты безумной, от безумства вокруг и собственного. И опять проехала полицейская машина с мигалками. Они услышали её из подвала какой-то полуразвалившейся панельки, что означает нахождение людей в форме совсем рядом. Мишель привыкла к страху. Совсем не боится, когда приходиться резко замирать, переставать дышать минимум на минут пять, ровно до тех пор, пока поисковые собаки – так называет полицейских Лиза – не уйдут, норовя зайти в темнотой съеденное, конечно же временное, укрытие. Лиза совсем никогда ничего не боялась. Только острых разговоров с Мишель. Таких же острых, как нож кухонный в её кармане. Поэтому сейчас она опять замахнулась, взяла за горло, потащила за волосы и улыбнулась в конце. «У Лизы восхитительная улыбка», — думает трижды сменившая фамилию Мишель. Но для смерти она всегда останется Гаджиевой, для Лизы навеки — дрожащей сукой. — И чего ты добилась в итоге? — направляет пистолет прямо перед собой: туда, где стояла она, целясь прямо ей в затылок, туда, где Мишель смотрела в стену, изучая мокрые дорожки от слёз этажей сверху, трещины и слезающую потихоньку краску. Она спиной почувствовала дуло, ей холод по телу от ожидаемого хода событий не дал уснуть стоя. Сколько она уже не спала? Сомнений нет, это определенно последняя ночь для Гаджиевой. Обидно лишь от того, что, похоже, озвучить глупую правду не получится. Или получится, стерпев поток оскорблений, дающий необходимый Мишель покой. Лиза — ледяная глыба, айсберг. Гаджиева, как и все, видела лишь малую часть настоящей Андрющенко. — Тебя? — ответ получился скомканным, еле слышным и даже в какой-то степени смешным. Лиза — айсберг, но не все знают о её шраме на животе от ножевого ранения в ходе какой-то пьяной драки. Лиза безумно холодна, но никто не знает, что, на самом деле, она чертовки боится того, кто живёт в темноте. Пистолет опускается, следом поднимаясь к виску самой Андрющенко. — Я в федеральном розыске, Мишель, – от нежности, с которой произнесли её имя, захотелось заплакать. — Меня никогда не перестанут искать. Сегодня кто-то умрёт, а ты или я это будем – мне плевать. Всё уже предрешено, милая. Я могу убить нас обеих, но в конечном итоге умрут все. Огромная ядерная бомба упадёт на землю ровно в полночь. Голос Лизы отражался от стен, в конце концов становясь таким же, как и сама Андрющенко, а именно — ничем. Есть ли предел у жестокости? — Они снятся мне. Все, кого я убила. Приходят во сне и говорят, что мне нет места среди живых. Но у меня оставались незаконченные дела, как они не понимали? Сейчас пришло время, сейчас можно, — это было больше похоже на бред, монолог сошедшего с ума человека. Хотя, если так подумать, так и есть. До двенадцати оставалось десять минут. Пистолет, что всё ещё находился у виска, дрожал в руке вместе с ней же, норовя в любой момент случайно нажать на курок. Но Лиза не договорила, а без её разрешения не происходило ни одно действие — по крайней мере, Мишель так привыкла и как по-другому — не знает. Стоит и ждёт, сама не знает чего: Андрющенко никогда не говорила, что будет дальше, лишь молча брала за руку и вела в непонятном направлении, в конце концов всегда возвращаясь в одну и ту же точку. Возможно, это был первый звоночек, и тогда Мишель должна была понять: Лиза не исправится, всегда будет приходить к тому, от чего бежала, улыбаться и смотреть в глаза в надежде найти хоть какую-то поддержку. И, находя её, сразу же отстраняется, ведь «Дела не ждут» и «У меня есть занятие поважнее». Иногда — почти всегда — Лиза могла не отвечать месяцами, пропадать со всех радаров и возвращаться, когда её душе угодно; писать снова свои глупые слова о нездоровой любви, о том, что Мишель, на самом деле, никому и не нужна, кроме самой Елизаветы, конечно же, и что ей следует слушаться её, если не хочет пострадать. Гаджиева уже так к этому привыкла. — Мишель, обещай, что умрёшь со мной. Ты же не нужна этому миру, помнишь? Подойди ко мне, Солнце, давай я тебя обниму? И Лиза правда обнимает, гладит по спине и шепчет что-то неразборчивым шёпотом на ухо. Не трудно догадаться, что там про ненужность никому, что её по-настоящему любит только она, а все остальные лишь врут, постоянно ужасно много врут. К этому Мишель тоже привыкла, как забавно. Лиза – большой кусок льда: поверхность манит, кажется, чем-то невероятно красивым, пока не заглянешь под огромный слой ледяной жгучей воды, которым она, скорее всего, покрылась намеренно. По крайней мере, у Гаджиевой больше не осталось сил думать по-другому. — Лиза, что происходит? Мне страшно... — слабость. Андрющенко ненавидит слабость. Мишель знает об этом, но специально проговаривает вслух. Мишель чертовски сильно любит, когда Лиза замахивается, оставляя красный след ладони на щеке. До двенадцати оставалось пять минут. Но вместо удара её лишь сильнее прижимают к себе. — Дорогая, мы вершим историю. О нас будут писать в газетах и учебниках, — за секунду милый голос Андрющенко сменяется грубостью и привычной отстранённостью. —Обнимай меня в ответ, тварь! Страшно. Мишель нравится. Или Лизе кажется, что Мишель нравится? Кто такая Мишель? Откуда взялось это имя? Почему Лиза обнимает пистолет? Зачем на нём выцарапано «Michelle»? До двенадцати осталась минута. В объятиях снова чувствуется тепло, Андрющенко прижимают к себе максимально близко, начиная плакать в плечо. Она и сама вот-вот заплачет, то ли от жалости к себе, то ли от ненависти к себе, то ли от бесконечного потока вопросов к себе, то ли... — Лиз? — робкий голос вновь прерывает тишину, что стоит комом в горле у Лизы, но она это не только стерпит, так же безобразно смолчит и в завершение проглотит. — Чего тебе? Последние секунды жизни, последний раз грубо сказать: «Иди на хуй». Лизе в срочном порядке нужно в последний раз ударить свою Мишель, чтобы за секунду до смерти она не забыла про синяки, оставленные в ходе разных порывов — творческих, агрессивных, скучных. — Скажи, пожалуйста, — просит, вот-вот встанет на колени, драматично плача. Ей нужны эти слова. Мишель очень срочно нужно вдохнуть жизнь, чтобы утонуть в вязкой тёмно-красной крови людей, которым она не нужна — ну точно не нужна! — А ты меня любишь, Лиз? До двенадцати осталось пятнадцать секунд. Мишель дрожит. Её не страшит сама мысль о смерти, ей мерзко от того, что только что ей прилетел удар куда-то под ребра, но она даже не дёрнулась от боли, настолько привыкнув к этому. Лиза смотрит с вызовом. Будто прямо сейчас разденет бедную душу Гаджиевой догола, вытрахает и выбросит на произвол судьбы. По сути так и есть, но обе об этом предпочитают молчать. Молчали. Молчат. Никогда уже не скажут. Но за пять секунд до ядерного взрыва они возьмутся за руки так, как никогда не делали до этого. И, возможно, выжженные осветлителем волосы резко почернеют, когда Мишель услышит долгожданное: — Я люблю тебя, Мишель.

***

Балкон и снова тишина. Две строчки из порезов на руке. «Алло?» – твой голос, волнуясь, дрожит, но ты знаешь о чём говоришь и с кем. «Как дела?» – ты слышишь мою улыбку, значит опять буду издеваться… Но улыбка не просьба, я не просила раздеваться.