Осведомитель

— Ладно, есть у меня кое-что, что может помочь, — сказал Суворов и показал Никите небольшой шарик фольги. — Это гашиш, афганский. Я сам редко его курю, но иногда это то, что нужно. Поможет тебе справиться с ломкой. Кащей удивлённо посмотрел на свёрток, потом снова на Суворова. — Ты уверен? — спросил он, надеясь на облегчение. — Я гашиш ни разу не пробовал, только анашу курил. — Да. Это не идеальное решение, но лучше, чем героин. Боль хорошо снимает, — ответил Владимир. Он достал из закромов одного из кухонных ящиков бутылку с дыркой чуть ниже середины. Близ горлышка виднелся толстый желто-коричневый слой смолы. — Редко куришь, ага, — ухмыльнулся Кащей, и Вова хитро взглянул на него. — Только пошли на балкон, а то тут вентиляция такая, что весь подъезд узнает, чем мы тут занимаемся. На балконе было холодно, а Никиту и так морозило. Он обхватил себя руками и мелко задрожал. — Есть сигарета? Кащей пошарил по карманам и достал пачку "Космоса". Суворов подкурил, положил ляпку на кончик сигареты и засунул в прожжённую дырку. Бутылка быстро заполнилась молочного цвета дымом. Вова открутил крышку, и Никита, наклонив шею, обхватил горлышко губами. Суворову на ум быстро пришла недвусмысленная ассоциация, и он усмехнулся. Разумеется, Кащей не смог вдохнуть весь дым до конца, и в агрегате осталась где-то половина, которую Вова спешно втянул. Бедняга жутко закашлялся, и Суворов мягко погладил его по спине. Никита не мог не заметить, какую тактильность сегодня проявлял Вова. Он не знал, как на это реагировать: то ли из-за полулихорадочного состояния, вызванного начавшейся ломкой, то ли из-за трепета перед этим милиционером, взявшим его жизнь и свободу под свой контроль, Кащей чувствовал, как по телу пробегают мурашки. Гашиш мгновенно подействовал на него, и он заметил, как приятная, тягучая усталость сменила ломоту и боль в мышцах. Вова сделал себе еще одну, наблюдая за Никитой: его сильно накурило даже с половины ляпки, и это позабавило опера. Да, афганцы знают свое дело, ничего не скажешь. — Как себя чувствуешь? — спросил он. — Сушит пиздец, — собственный голос показался Кащею непривычным, — принеси водички... Он вышел с балкона, Вова последовал за ним. Это был первый раз, когда они находились не на кухне, а в комнате. Никита присел на диван, который в разложенном виде служил Суворову кроватью, и стал рассматривать интерьер. На комоде стояли фотографии Вовы с сослуживцами и виниловый проигрыватель, в углу — телевизор, рядом опиралась на стену деревянная гитара. Он всё ещё немного дрожал, но теперь ему стало легче. Суворов подал ему пятилитровку, примерно на треть заполненную водой. Тот начал жадно глотать воду в попытке одолеть мерзкий сушняк — это было, пожалуй, единственным недостатком ганджи. Горячий дым так обжигал и терзал горло, что казалось, будто покурил тройной Беломорканал и проглотил горсть гвоздей. Но это длилось недолго — живительная влага смыла весь этот кошмар, и осталось только кайфовое полусонное состояние. Кащей почувствовал, как его размазывает по дивану. Его раскумарило и потянуло в сон. — Не знал, что ты на гитаре умеешь, — язык с трудом переваливался у него во рту. — Немного, сам учился. В основном на слух подбирал, — скромно сказал Вова. — Сыграешь? Суворов поднялся с дивана и взял в руки инструмент. Он с нежность провёл пальцами по струнами, вспоминая старые мелодии. Сделав несколько пробных аккордов, он начал тихо наигрывать грустную солдатскую песню: "Через огонь и через смерть Домой пришёл, Его встречают мать, отец, Он вспоминал О невернувшихся друзьях И все шептал: «‎Ну почему погиб не я?» Афганистан, Проклятый горный дикий край. Приказ простой: Вставай, иди и умирай. Но как же так, Ведь на земле весна давно. А сердце режет Мечта, и горести полно." Кащей почувствовал, как глаза защипало. — Красиво поёшь, — хрипло отметил он. — Сколько ты пробыл там? — Двадцать месяцев. Уже семь лет прошло, но до сих пор всё помню отчетливо, — Вова опустил взгляд. — А хотел бы забыть. Никите вдруг показалось, что все, что с ним случилось, ничтожно по сравнению с тем, что пережил Суворов. Ему пока не приходилось хоронить друзей, он даже толком не знает, что такое боль — хоть физическая, хоть душевная. И чего он так испугался ломки? Так, только трясет немного и яркие цвета раздражают... — Сочувствую, — с печалью в голосе произнёс он. — Правда. Заметив, как загнался Кащей, Вова сказал: — Давай лучше о тебе поговорим. Чем ты заниматься любишь? Помимо бандитизма, — улыбнулся он, возвращая гитару на место. Никита призадумался. Он уже и забыл, когда последний раз занимался чем-то нормальным. — Ну, боевик может какой посмотреть с Брюсом Ли, грушу побоксировать. — Бокс — здравое дело, — похвалил Суворов. — Я тоже занимался. Он начал рассказывать про свои юношеские спортивные достижения. Кащею похвастаться было нечем: он ни в какую секцию не ходил, драться учился только на улице и у Рубина в подвале. Тогда Вова предложил ему пристроить его в зал к знакомому тренеру: — Он хороший мужик, быстро тебя приучит к правильному образу жизни. Только сначала надо эту дрянь бросить, — строго сказал он. — Хочешь? Никита замялся. А он и не знал, хочет ли он завязывать. Этот опер в его жизни без году неделю, а уже собирается в ней всё менять по полной программе. К чему вся эта благотворительность? Что он, каждого своего стукача планом угощает или, может, калининградской рыбой кормит? Игрой на гитаре развлекает? — Вова, ты так много делаешь для меня... Почему? — спросил он, глядя на Суворова своими накуренными красными глазами. Суворов вздохнул и на мгновение задумался. Он не хотел раскрывать все свои чувства, но знал, что Никита заслуживает честного ответа. — Потому что ты человек, который попал в трудную ситуацию, и я хочу помочь тебе выбраться из неё. Не хочу, чтобы ты разрушил свою жизнь. Знаешь, я много кого не смог спасти на войне, да и здесь, во время службы. Считай, что так отмаливаю грехи. А Никите никогда никто не помогал просто так. Да и он тоже. Он привык думать, что у всего есть своя цена, и всё покупается и продаётся. И он гадал, чего на самом деле хочет взамен Вова. Премию получить, по службе продвинуться? Да не похоже, наслужился уже на благо Родине, которая ему медалей навручала и восвояси отправила. Неужели правда верит, что такого, как Кащей, исправить можно? Ведь как в Писании сказано: «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.» Кащей почувствовал, что в теле снова появляются симптомы, похожие на грипп. Тупая боль в мышцах нарастала, словно его медленно сжимали в тиски. Ломка возвращалась, становясь сильнее, как будто мстила ему за временное забвение. Он сообщил об этом Суворову, и она снова зашли на балкон. Вторая плюшка зашла лучше, чем первая, и новоиспечённый растаман почти смог не закашляться, но когда он вернулся в тёплую комнату, бороться с седативным эффектом стало труднее. Никита упал на диван рядом с Вовой и обессиленно положил голову ему на плечо. Это вышло у него совершенно естественно, казалось, он даже это не контролировал, а Вову этот факт чуть не свёл с ума. Он аккуратно приобнял засыпающего Никиту еле заметно вдохнул запах его волос. Они посидели так минут десять, мозг Кащея рисовал залипательные картинки под закрытыми веками, а тело как будто проваливалось в бесконечный тоннель. Он ни о чем не думал, просто позволял тетрагидроканнабинолу завладеть им. Суворов почувствовал сквозь колючую шерсть свитера, каким на самом деле худым был Никита. Он провел пальцами по задним ребрам и ощутил каждую косточку. Вскоре он услышал, как тот тихонько засопел. Вова бережно уложил его на диван, накрыв тонким пледом, и легонько поцеловал его в щёку, про себя молясь, чтобы тот ничего не заметил. Кожа у Никиты была мягкой, гладко выбритой. Он нежно провел по его плечу и вышел из комнаты. Бывший военный знал, что даже хороший гашиш — не панацея от опиоидного абстинентного синдрома. Если он хочет помочь, потребуется серьёзная фармакология. Он вытащил из кармана своей куртки записную книжку и отыскал номер знакомого фельдшера, который не раз выручал его в моменты, когда простой анальгин не спасал. — Алло, Руслан? Это Володя Суворов, — сказал он как можно тише. — Да, давно не слышались. Слушай, мне нужна твоя помощь. У меня тут парень с героиновой ломкой, надо помочь. На другом конце провода молодой врач выслушал его и вздохнул: — Володя, ты же знаешь, это не шутка. Нужно будет не просто обезболивающее, а что-то из рецептурных. — Знаю, — ответил Суворов. — Вот поэтому и звоню тебе. У тебя есть что-то? Может, седуксен или хотя бы феназепам? — Ну, есть кое-что, — замялся фельдшер. — Но ты понимаешь, что это не совсем легально? — Понимаю. Поможешь? Руслан вздохнул, чувствуя, что крупно рискует. — Хорошо. Давай так: я подъеду к тебе через полчаса. Держи его в тепле и не давай ему сходить с ума. — Спасибо, Руслан. Я в долгу, — с облегчением сказал Суворов и повесил трубку. Никита, конечно, не настолько глубоко спал, чтобы не услышать телефонного разговора. — Кому ты звонил? — прохрипел он. Вова подошел к дивану и сел перед ним на колени. — Знакомому врачу. Он скоро приедет и привезёт тебе нормальные лекарства. — Я не... я и так уже в порядке, — он попытался подняться, и мышцы предательски свело, к горлу подступила тошнота. Кащей закусил губу. Даже в хорошо обогреваемой комнате, в теплой кофте и под пледом его морозило, на лбу выступил пот. — Лежи, — приказал Суворов. — Давай, пей ещё, — он подал пятилитровку с остатками воды. Медик не заставил себя долго ждать: ровно в назначенное время он оказался на пороге квартиры старого друга. Они пожали руки, и тот спросил: — Ну, где пациент? Кащей всё-таки смог принять сидячее положение. Выглядел он еще более измученным, чем прежде. Руслан окинул его профессиональным взглядом и принюхался: — Вы че тут, шмаляли? Ай-яй-яй, — старший оперуполномоченный смутился. — Ложись обратно, парень. Сейчас посмотрим, что у нас тут, — сказал он, открывая чемоданчик и доставая шприц и ампулы. Суворов наблюдал за происходящим, ходя туда-сюда по комнате. — Это бупренорфин, — объяснил Руслан, набирая лекарство в шприц. — Он облегчит твоё состояние, но помни: это не решение проблемы. Придётся взять волю в кулак. Никита кивнул, понимая свое незавидное положение. Врач аккуратно сделал инъекцию, и спустя несколько минут Кащей почувствовал, как боль начинает отступать. — Спасибо, — прошептал он, ощущая облегчение. Руслан вытащил из чемоданчика другие препараты: — Я оставлю тебе пару ампул. Поставишь внутримышечно, завтра и, если лучше не станет, ещё послезавтра, — фельдшер взглянул на часы. — В это же время. Когда врач ушел, Суворову пришлось последний раз потревожить беднягу, чтобы разложить диван и застелить постель. Тот едва стоял на ногах и не мог даже снять с себя свитер, чтобы переодеться в чистое. Вова помог ему и с этим: Никита поднял руки, а он потянул вверх взмокший от пота свитер. Увидев его полураздетым, Суворов понял, почему у него такое прозвище — Кащей. Под бледной кожей не было ни грамма жира, только сухие твёрдые мышцы, рёбра остро выпирали. Кое-как натянув футболку, Никита с полузакрытыми глазами свалился на диван. Ему хватило сил только на то, чтобы придержать резинку трусов, когда Вова стаскивал с него джинсы. Оставив его отдыхать, опер ушел в душ. Вода струилась по его телу, смывая накопившуюся усталость. Суворов стоял под горячими струями, закрыв глаза и пытаясь привести мысли в порядок. Ситуация с Никитой была сложной, и он понимал, что впереди их ждет непростое испытание. Когда он вернулся, Кащей, свернувшись, спал у стенки. Его лицо выглядело спокойным и умиротворенным, как у ребёнка, которого наконец отпустили мучения. Владимир осторожно лег с краю дивана, стараясь не разбудить Никиту. Он отчаянно боролся с желанием пристроиться поближе к нему. От одной только осознания, что он лежит рядом, без одежды, в одной кровати, у Вовы поднимался стояк. Суворов долго не мог уснуть, ворочаясь на месте. Мысли о Никите и собственные переживания не давали покоя. Он пытался сосредоточиться на дыхании, чтобы утихомирить возбужденное тело и разум. Выкуренный гашиш все же дал о себе знать, и он погрузился в сон. Уже глубокой ночью Суворов почувствовал горячее дыхание на своём затылке. Чуть повернув голову, он увидел, как Никита, крепко спящий, обнял его — совершенно неосознанно. Его рука лежала на животе Вовы, и тот почувствовал, как сердце снова начало биться быстрее. Горячее дыхание Никиты обдавало его затылок, вызывая мурашки по коже. Суворов осторожно поднял руку, намереваясь отодвинуть её, но не смог. Он ощущал жар от тела Никиты, его близость, и это было одновременно мучительно и приятно. Ему хотелось, чтобы эта сладкая истома никогда не заканчивалась: Вова так долго было один, что успел позабыть, каково это — снова прикасаться к кому-то, снова чувствовать себя живым человеком, а не механизмом на службе закона.