26

      Йост открыл глаза.       Светило солнце. Слишком ярко и как-то неестественно. Сперва Йосту показалось, что он, наверное, еще спит, но позже он осознал, что это не так. Он обнаружил себя на полу в собственной кухне. Спина и шея болели, но едва ли это могло сравниться с болью в висках. Йост схватился за голову и сдавленно простонал.       О вчерашнем дне у него имелись весьма смутные воспоминания. Он помнил, что ему было плохо и помнил про выкуренный косяк. Это, надо полагать, было ошибкой. Если бы не марихуана, Йост бы вряд ли вырубился прямо на кухонном полу. И в голову бы всякие мысли не начали лезть. Правда, с последним утверждением можно было бы поспорить.       Впрочем, прямо сейчас у него не было никаких мыслей. Было лишь желание избавиться от головной боли. Собрав последние силы в кулак, Йост кое-как поднялся на ноги и добрался до одного из кухонных шкафчиков. Там находилась аптечка. Точнее, это была не аптечка, а коробка от кроссовок, в которой вперемешку валялись всякие лекарства, но сути это не меняло.       Высыпав лекарства на стол, Йост попытался найти хоть что-нибудь от головы. Он не был уверен в том, что парацетамол в таких случаях помогает, но предполагал, что это будет явно эффективнее сиропа от кашля или активированного угля. Поэтому стакан воды из-под крана и сразу две таблетки.       Йост сел на стул и, поставив локти на стол, подпер подбородок ладонями. От выпитой воды к горлу подступила тошнота, но он проигнорировал это чувство. Сделав глубокий вздох, Йост попытался собраться с мыслями. Вроде как, он осознавал, что так нельзя. Нужно было срочно что-то делать со своим состоянием. Например, заставить себя поесть и пойти попытаться поспать на кровати, а не на полу. Или, на крайний случай, связаться с братом или сестрой и честно признаться в том, что ему нужна помощь, потому что ему слишком хуево, и он не справляется. Здравый смысл диктовал поступить именно так, но… Ненависть к себе пересиливала здравый смысл.       В голове Йоста по кругу крутились мысли о том, что он поступил ужасно, предал свою мечту и, что хуже всего, подвел самых дорогих ему людей, не сдержал обещание, данное им. Он должен был сделать хоть что-нибудь, хоть как-то искупить свою вину, и именно поэтому не находил в себе никакой мотивации для того, чтобы обратиться за помощью.       Вполне возможно, будь Йосту чуть легче, он бы разглядел явные противоречия в своих суждениях, но он, к сожалению, их не заметил.       В действительности же его реакция на все произошедшее, не должна была быть такой. Да, произошла неприятная ситуация. Да, в чем-то он был не прав, а в чем-то с ним поступили несправедливо, но на этом жизнь не заканчивалась. Однако Йосту казалось, что она закончилась, оборвалась в тот самый момент, когда его окончательно поставили перед фактом о том, что он дисквалифицирован.       Наверное, любой другой взрослый и осознанный человек отнесся бы к этому по-другому. Но Йост не мог. Вся эта ситуация будто бы ранила не столько его, сколько того самого ребенка, который потерял обоих родителей с разницей в один год. Этот ребенок дал им обещание, но не смог его сдержать. От этого становилось невероятно больно и обидно.       Произошедшая ситуация словно перечеркнула все последующие годы, прошедшие в борьбе с самим собой и попытках оправиться от чудовищной потери. Старые раны открылись вновь. Поверх них появились новые. Было больно. Очень больно.       Йост еще раз вздохнул и прикоснулся рукой ко лбу. Кожа казалась ненормально горячей, как от температуры в самом начале болезни. А боль в висках лишь немного уменьшилась спустя минут тридцать или сорок. Кажется, парацетамол все же не помог.       Мысленно возвращаясь на четырнадцать лет назад, Йост вспомнил, что тогда было примерно так же. Всю первую неделю после смерти отца Йост провалялся в постели с температурой и чудовищной головной болью. Он не мог нормально есть и спать, а даже если уснуть удавалось, очень скоро он просыпался от кошмаров и следующей за ними удушающей паники. Йост старался не кричать, не хотел будить маму, но получалось не всегда. В такие моменты она приходила к нему, обнимала, гладила по голове, целовала в висок и говорила, что жизнь Йоста только начинается и, как бы плохо ему сейчас не было, однажды он еще будет счастлив. Йост, правда, не верил. Зато он верил в то, что папа все еще рядом. Просто хотел в это верить и все. Только вот легче от этого не становилось.       Йосту понадобилось очень много времени и слез, пролитых в мамино плечо, чтобы вновь научиться жить. Но жизнь не была к нему благосклонна. Совсем скоро умерла его мать, и это был конец. Действительно конец.       Многие воспоминания о том времени почему-то пропали из головы Йоста. Надо полагать, какой-то естественный защитный механизм таким образом пытался сохранить его рассудок. Впрочем, Йост все равно помнил достаточно. Например, он помнил о том, как во время прощания с матерью пытался вырваться из крепких объятий брата и броситься за работниками крематория, уносящими ее гроб. Он хотел остаться с ней, вместе отправиться в последний путь, заканчивающийся в раскаленной огненной пучине, и больше никогда не расставаться. Но брат его удержал, а дверь за работниками крематория захлопнулась навсегда.       Через месяц они втроем: Йост, его старшие брат и сестра, забрали урну с прахом.       За этот месяц Йост дважды чуть было не отправился вслед за родителями. Впервые это произошло спустя неделю. Не то чтобы Йост правда мог тогда умереть, но он оказался в больнице. Отсутствие сна на протяжении нескольких дней обернулось тем, что в какой-то момент сестра нашла его на полу в ванной комнате в луже крови. Он потерял сознание и разбил голову о край умывальника. В принципе, ничего страшного, но, очнувшись в больнице, Йост очень сожалел о том, что все еще может дышать.       Во второй раз все было иначе. Во второй раз Йост сделал все специально.       Брат и сестра заботились о нем, как могли. Им тоже было очень тяжело, но они старались. Брат силой затащил Йоста к психиатру сразу после того, как его выписали из больницы. Врач пытался вывести его на разговор, давал какие-то советы, а еще выписал таблетки. Только вот они не помогли. А закончилось все тем, что Йост за раз выпил всю упаковку и вновь оказался в больнице.       Сестра тогда очень долго плакала, а брат смотрел на него с каким-то осуждающим сочувствием. Йост понимал, что сделал им больно. Но он правда не хотел больше жить. Он не знал, что ему делать, не знал, как быть дальше. Ему казалось, что отправиться к родителям — единственная возможность спастись от невыносимой боли.       Однако со временем стало легче. Точнее не столько со временем, сколько после того, как в больнице к нему пришла женщина с добрыми глазами — детский психолог. Она предложила то, до чего сам Йост так почему-то и не додумался — жить ради родителей. Посвятить им свой каждый последующий день. Верить в то, что они по-прежнему рядом и сделать так, чтобы они им гордились. Исполнить все обещания, когда-либо данные им.       В долгосрочной перспективе этот совет оказался далеко не самым лучшим, но на тот момент Йосту это действительно помогло. Так и появился сначала ютуб-канал, а после музыка, и даже книга со стихами. Когда прах матери развеялся по ветру, Йост смог осознать то, что ее, как и отца, больше нет, и нашел в себе силы начать делать хоть что-нибудь. И с тех пор каждый день его жизни был посвящен родителям и памяти о них. Все, что Йост делал — он делал ради них. И ради того, чтобы избавиться от боли. Он посвятил им ни одну песню, он развесил их фотографии по квартире, которую купил на деньги, заработанные музыкой, он думал о них каждый день, каждую минуту и каждую секунду своего существования.       Конечно, делал Йост и те вещи, которые родители явно бы не одобрили. Мама и папа точно не пришли бы в восторг от того, что он начал курить в четырнадцать лет. О выпивке и траве у них, надо полагать, было бы еще худшее мнение. И сценический образ Йоста они бы вряд ли одобрили. Да они бы даже за дурацкие татуировки наверняка бы его ругали. Но все это было теми условностями, которые Йост мог себе позволить, в остальном же он действительно посвятил всего себя покойным родителям.       Йост научился жить без них. Даже научился радоваться жизни. Он старался всегда быть веселым, дерзким и раскрепощенным. Он нашел друзей и занимался тем, что приносило ему истинное удовольствие, но… На самом деле, Йост так и не обрел счастье. Время шло, но боль от потери все никак не проходила.       Евровидение стало для него шансом от нее избавиться. Победа на этом конкурсе — не просто дурацкое обещание, в шутку данное родителям в детстве. С самого начала поездка на Евровидение была для Йоста способом поставить некую метафорическую точку в своей истории. Окончательно отблагодарить родителей за все, что они ему дали, и наконец перевернуть страницу. Йост надеялся, что от победы (или хотя бы просто от высоко места) на Евровидении, ему станет легче, но…       Произошло то, что произошло.       Он не просто не отблагодарил родителей. Он их подвел. Опорочил их память. И ощущалось это почти так же, как их смерть. Возможно, данное суждение и звучало глупо со стороны, но у Йоста не было возможности увидеть со стороны свои мысли. Он не мог размышлять здраво только не после того, как вся его жизнь, и без того ненадежно склеенная пластырем или скотчем, вновь рассыпалась на множество мелких осколков. В третий раз. Йост больше не мог с этим справиться.       И вот теперь, на второй день после официального завершения конкурса, Йост сидел за столом на своей кухне, держался обеими руками за голову и сожалел о том, что не умер тогда, когда наглотался таблеток в тринадцать лет.       На самом деле, мысли о смерти появились внезапно. Вчера их не было. Но, справедливости ради, вчера в голове Йоста не было вообще ничего.       С одной стороны, это было так странно — вновь думать о чем-то столь ужасном и трагичном. Но, с другой стороны, Йост не испытывал ничего, кроме смиренного равнодушия. Словно так и должно было быть, словно именно об этом ему и следовало думать. Дисквалификация с Евровидения будто обнулила все его заслуги и достижения, вновь превращая его в тринадцатилетнего мальчика, запивающего смертельную дозу таблеток колой без сахара.       Впрочем, еще ведь не поздно.       Йост нехотя поднял голову и бросил взгляд в сторону упаковок таблеток, рассыпанных по кухонной столешнице. К сожалению, там вряд ли было что-то, от чего можно умереть. Но ведь есть не только таблетки. Есть еще и ножи. Йост где-то слышал, что вены нужно резать вдоль, чтобы наверняка. Но не надежнее ли будет воткнуть нож в сонную артерию на шее? Тогда уж точно наверняка получится.       Еще, наверное, можно повеситься. Правда, Йост плохо понимал, как именно это надо делать. Да и веревки у него не было, только коллекция галстуков с забавными принтами, но те вряд ли выдержат. Вариант с поездом также казался неплохим. Положить голову на рельсы — это не трудно. Другой вопрос, что, вполне вероятно, за такой прикол родственникам штраф могут выписать. Не хотелось бы, чтобы брату и сестре пришлось его выплачивать.       Вспоминая о единственных родственниках, которые у него еще остались, Йост должен был подумать о чем-то, помимо штрафа за создание помехи для работы железной дороги (или как там это будет официально сформулировано?). Например, о том, что его смерть станет для брата и сестры ужасной потерей. Быть может, куда более болезненной, чем смерть родителей. Родители, по крайней мере, покинули этот мир не по собственной воле. Однако Йост об этом не подумал.       Зато он еще много думал об окнах, и сожалел, что купил квартиру на четвертом этаже, а не на двадцатом. И о героине или любом другом сильнодействующем наркотике, который нужно в вену колоть. Йост знал, где достать. Или… В конце концов, он вновь вернулся к ножам. Они были ближе всего.       Подобные мысли должны были напугать Йоста. Только вот не пугали. Они казались чем-то закономерным и само собой разумеющимся. Логичное продолжение всего произошедшего.       Йост отчего-то устало улыбнулся. Снова посмотрел на подставку для ножей. После перевел взгляд на фотографию родителей, висящую на соседней стене.       Он помнил, что «они» вчера ему сказали. «Они» просили объясниться при встрече. И для этого ее сперва нужно было организовать.       Понимал ли Йост то, что «разговор» с родителями был всего лишь слуховой галлюцинацией? Да, понимал. Но сути это совсем не меняло. Ему правда хотелось встретиться с ними и молить их о прощении, потому что это единственное, что ему теперь оставалось.       У него ничего не получилось.       Йост вдруг усмехнулся. А после вновь посмотрел на ножи.       Толком не понимая, что именно собирается делать, он поднялся со стула. Голова по-прежнему кружилась, стоять на ногах было трудно. Йост впился зубами в нижнюю губу, почти прокусив ее до крови, сделал шаг вперед.       И тут произошло что-то неожиданное. Раздался пронзительный звон. А после настойчивый стук во входную дверь.       Йост нервно вздрогнул. Он не ждал гостей, он не хотел никого видеть, только не сейчас.       Никаких предположений о том, кто мог прийти к нему, у Йоста не было. Первым делом на ум пришли брат с сестрой. Но разве Йост вчера не убедил их в том, что ему нужно побыть в одиночестве?       Прежде чем Йост успел выстроить еще какую-нибудь догадку, в дверь позвонили снова. Противный звон отозвался ужасной болью в висках. Настолько плохо еще не было. Йост резко схватился за голову и чуть было не закричал в голос.       Раздался еще один звонок.       Йост не хотел открывать, но он пошел в прихожую только ради того, чтобы все это, блять, прекратилось.       Заглянув в глазок, Йост сперва подумал, что ему это мерещиться, а потом до глубины удивился. За дверью стоял не его старший брат и не сестра. Там был Август — человек, с которым Йоста связывали отношения достаточно близкие, но весьма запутанные. Йост не хотел ему открывать, не хотел его видеть, не понимал, почему он вообще здесь, но он все же повернул замок за секунду до того, как Август снова прикоснулся бы к кнопке звонка.