Не всякий огонь есть свет

Вдоль линии позвоночника, обрисовывая круги,

Касаясь пальцами беспомощно

Твоей бархатной наготы,

Упиваясь псевдострастью, подобно старому вину,

Надеясь на ответную реакцию…

Я иду ко дну…

Skirhan

      Случается раствориться в самом себе. Тонуть в мыслях, воспоминаниях, в ненависти. Раньше ему хорошо удавалось себя жалеть, не имея на то веских причин. Подумаешь, разонравилось то, чем занимался долгие годы. Потерял взаимопонимание в семье? Господи, да он ведь даже не пытался с ними общаться. Разве что с мелкой, ибо ей плевать было на его загоны, она и так любила своего бестолкового братца безмерно. Строгий отец, инфантильная мать? А он вообще пытался копнуть глубже? Узнать, чем на самом деле заняты их головы? Едва ли. Он перечеркнул слово семья одиннадцать лет назад, проводив Андрея в последний путь, и с тех пор не хотел иметь с ними ничего общего.       Почему?       Чтобы не чувствовать себя должным. Чтобы не было больно, если с кем-то из них что-то случится. Чтобы доказать себе, что и без них прекрасно справится.       И что из этого вышло?       Глупость за глупостью. Детские шалости переросли во взрослые проступки. Как вообще ему в голову пришла мысль создать казино? Почему никто не остановил? Ведь был же Славка. Мог бы! Святой мальчик Слава тоже захотел показать, что не настолько он и пушистый.       Были гонки. Коршун затащил. Не сказать, что особо понравилось. В интеллектуальных играх адреналин зашкаливал. На трассе Фел тормозил — слишком велик был страх наебнуться. Он был готов получить по шее за казино, если бы отец прознал о нём раньше, но не представлял, как смотреть ему в глаза, если б разбился не насмерть. Зная себя, он был уверен, что сделал бы всё, чтобы несчастный случай закончился летальным исходом, а не пробитой головой или раздробленным бедром. Потому что ненавидел оправдываться. Даже когда был не виноват.       Папа, спасибо ему, не наседал с обвинениями. Не до того было.       Фел не знал, что делать. Шёл, куда глаза глядят. Машинально останавливался на светофорах, сливался с толпой, тянущейся по Невскому, думал. Он вернулся в исходную точку. Снова с семьёй, снова с единственным другом. Нужен был всего один вечер разочарования, чтобы оборвать связи, которые выстраивал годами. Понадобился всего один вечер, чтобы обрести человека, с которым оказалось так спокойно, что сердце замирало от счастья. Что это, если не баланс вселенной? Неужто правда счастье обязательно уравновешивать болью?       Он смотрел на красивый двор, беззаботных жильцов, прогуливающихся с колясками по аккуратным дорожкам. Смотрел на счастливые лица и чувствовал себя грозовой тучей, припёршейся в райский уголок. Черной тенью на жемчужном песке. Застыл мрачной фигурой жнеца, готовой высасывать чужую радость, чтобы неповадно было.       Солнце попрощалось с городом, зажглись фонари. Люди возвращались в жилища, подгоняемые невесть откуда налетевшим ветром. Он не двигался с места, перестал чувствовать ноги. Перестал чувствовать вообще. Видел, что на него оборачиваются. Кто-то даже что-то участливо спрашивал, но Фел не слышал, глубоко погрузившись в собственное сознание и не разбирая, где остался обратный путь. Пускай кто-то наречёт его городским сумасшедшим. Так он хотя бы останется в людской памяти.       Телефон коротко провибрировал в кармане и затих, отключившись. Вот. Одну душу он уже поглотил.       Время слилось в сплошную прямую. Секунды, минуты. Сколько прошло? Зачем оно вообще идёт? Куда спешит, если можно замереть, вот как он сейчас. Условная единица в человекопотоке. Бесполезная песчинка в солнечных часах. Пепел в потухшем костре.       Щёки обожгло прикосновением. Разряд. Признаков жизни не обнаружено.       Рука на чужом плече. Разряд. Неплохая попытка, но нет.       Пальцы на пояснице, прожигающие сквозь ткань. Разряд. Есть пульс.       Осторожно, шаг за шагом, вперёд. Подъезд. Лифт. Дверь. Обволакивающее тепло квартиры. Лайм и бергамот. Осторожные объятия.       Сердце запущено снова.       Он провёл ладонью по лицу, смахивая пелену непонятного морока. Всё, он здесь, в себе. Стиснул Сашу в объятиях до болезненного стона, прижался губами к виску.       — Мог сказать, что приедешь, я бы отдал ключи… — прошептал Полянский, гладя его по спине.       Отпустить его было нереально. Но губы коснулись щеки практически умоляюще, и Фел разомкнул руки, напоследок втягивая носом запах потного тела. Надо было позволить ему передохнуть с дороги, привести себя в порядок. Нельзя было заявляться вот так, без предупреждения. Но он и не планировал, только в квартире осознав, куда привели его ноги.       — Счастье моё, — Саша обнял ладонями его лицо, внимательно заглядывая в глаза.       И Фел понял, что плачет. Очертания расплылись.       Он накрыл Сашины руки своими и попросил:       — Люби меня.       Тишину нарушали только переливы музыки ветра. Окно на кухне было открыто. Феликс не знал, как Саша понимает его без слов. Всякий раз, оставаясь наедине, они ловили общую волну радиочастот. Мысли переставали быть чем-то личным и сливались воедино. Саша ни о чём не спросил. Не произнёс ни слова, зацепил его за кончики пальцев и потянул в спальню. И нежно выцеловывал щёки, пропитавшиеся солью. Медленно расстегнул пуговицы, глядя в глаза, пока не прекратилась дрожь. Осторожно развёл ткань в стороны и просто положил ладони на грудь — вот, почувствуй, я рядом. И Феликс отпустил себя, постарался вытравить из души страх, что всё закончится, как только Саша увидит, что произошло с его телом. И протянул руки, позволяя расстегнуть рукава. Глаза опять намокли.       Саша медлил. Касался ладоней губами, щекоча отросшей щетиной. Держал так осторожно, будто хрусталь. Целовал так, будто золото. И когда осторожно взялся за пуговицы, Феликс уже не боялся и повернулся спиной, чтобы он скользнул ладонями по плечам, спуская шёлковую ткань.       Он знал, что на спине не осталось следов. Только на плече, которое прекрасно было видно в свете ночника. И руки прятать не стал, опустив вдоль тела. Саша тихо охнул, замирая на секунду — достаточно, чтобы неверящее сердце сделало кульбит, — и обошёл его. Встал напротив, судорожно стиснув пальцы на собственной груди слева. Губы поджал. Всё, кончилась красивая история?       — Можно? — прошептал так тихо, что Фел скорее прочитал по губам. И кивнул, сморгнув очередные слёзы.       Он думал, что уже знает, насколько Саша бывает осторожным. Но его прикосновения стали ещё мягче. Он стянул с себя футболку и прильнул к обнажённому торсу. Ни намёка на пошлость. Только безграничное тепло и безопасность. Проводил кончиками пальцев по спине, невесомо, будто утиным пером.       Грел. Раздувал потухшее пламя.       Феликс сам подтолкнул его к кровати, не в силах больше стоять. И Саша снова всё понял без объяснений, усадив его к себе на колени. Фел не знал, сколько ему потребуется времени, чтобы не вздрагивать, когда к нему подойдут сзади или нависнут на руках, если он будет снизу. Боялся снова увидеть не Сашино лицо.       Но пока только эти пальцы удерживали его в реальности, где бояться было нечего. Эти губы, воздушно скользящие по запястьям. Эти глаза напротив, плачущие вместе с ним, вместо него. Саша забирал всю его боль, но сердце всё равно сжималось — за какую только добродетель небеса послали ему этого человека…       Феликс понимал, что разговора не избежать. Знал, что не ляжет с ним в постель, пока не убедится, что чист. Чувствовал, что от него не отвернутся. И утопал в безмятежности любящих рук. Уже сквозь сон, долгожданный и блаженный, лёжа нос к носу под тонким одеялом, благопристойно — в нижнем белье, — услышал:       — Что бы ни случилось, я люблю тебя.       И провалился в дрёму вместе с едва ощутимым поцелуем в висок.