Не всякий огонь есть свет

Тот, кто играет с огнем, рано или поздно обожжётся

Марио Варгас Льоса «Похождения скверной девчонки»

      — Разве тебе не надо на работу?       Золотистые локоны щекотали нос. Сашина любовь к нежностям била все рекорды. Только и успевай что шею подставлять под поцелуи.       — Я же большой начальник, могу себе позволить лишний выходной.       Пальцы блуждали по телу, изучали изгибы, подолгу задерживаясь на ключицах и животе. Жили собственной жизнью, покуда Полянский делал вид, что не чувствует дрожи под собственными ладонями. Возбуждение накатывало ленивыми волнами, отзываясь сладкой истомой в паху и краснеющими щеками. Скомканное одеяло прикрывало только по пояс — под утро стало слишком жарко в надёжных объятиях. Саше тоже — он и вовсе выпутался из-под него, оставив в полное распоряжение Феликса. И добрых три часа привлекал внимание своими чудными родинками.       За прошедшие сутки Фел спал столько, сколько не припоминал за собой ещё со школьных каникул. Не до рекорда в шестнадцать часов, какой он поставил классе в восьмом, но тело уже изрядно ломило от долгого лежания. И всё же продолжал, не в силах оторваться от созерцания вожделенного создания под боком. На нём, казалось, не было ни одного изъяна. Едва заметные на равномерном загаре веснушки усеивали щеки, тыльную сторону руки прорезали вены. Ни шрамов, ни татуировок. Его явно вылепили где-то на Олимпе. Только две родинки, как клейма, на животе и спине, делали его тело неидеальным. И Феликс любил этот крохотный изъян до глубины души. Потому-то невольно и разбудил, хоть и старался прикасаться к запретному плоду осторожно.       — Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.       — Поздно ты об этом подумал.       — С чего это? — обиженно фыркнул, отпихивая блуждающую по телу ладонь.       — Ты сам стал моей проблемой, как только появился на горизонте.       — Вот видишь, я уже доставляю тебе неудобства.       — Доставлять ты можешь только наслаждение. Проблема в том, что я не могу от тебя оторваться.       В подтверждение своих слов Саша прижался к нему и закинул ногу сверху. Феликс плотно сжал губы, понимая, что одеяльное прикрытие раскрыто. Потому что Полянский явно почувствовал его эрекцию. Брови у него выразительно поползли вверх, открывая окончательно проснувшиеся глаза. И следовал первой заповеди — молчал.       — Что? Впервые со стояком столкнулся? — Фел прикрыл лицо ладонью, не в состоянии вынести этот заинтересованный взгляд.       — Мне безумно льстит твоя реакция на меня, — Саша взял его за руку, лишая последней защиты. Опять его чёртова серьезность. — У меня и самого крышу рвёт от желания. Неделю мечтал, как позвоню тебе, когда вернусь. Но я не уверен, что тебе это сейчас нужно.       — Если ты думаешь, что я мечтаю о сексе после износа, можешь не показывать, где дверь, сам найду. — Феликс дёрнул рукой, выскальзывая ею из захвата и подрываясь встать. Щёки гневно полыхнули.       — У тебя одежда в стирке, — Саша подобно большому коту ткнул его лапой в грудь, мягко опуская обратно.       — Голым пойду, — ответил Фел, но не так уж и уверенно.       — Happiness is not the absence of problems, but the ability to deal with them*, — философски заметил Полянский.       — Ты на что намекаешь? — он накрыл Сашину руку своей, легонько сжимая. Фраза была хороша, но уж больно сильно намекала на стояк как на проблему и весьма очевидные пути решения оной.       — Ты знал, что староанглийское слово «счастливый»* со временем превратилось в «глупый»? — спросил Саша, игнорируя вопрос.       — Я всё ещё не догоняю твои намёки, — хмуро отозвался.       — Хоть имя твоё, Феликс, и означает «счастливый», дурень ты, — посмеялся он. — А теперь серьёзно. Ты пережил травмирующий опыт. Я не хочу заставлять тебя снова это вспоминать.       — Если ты в меня живым хуем тыкать не собираешься, это меня не травмирует, — Феликс фыркнул.       — Упаси боже тыкать мёртвым! — Саша картинно вытянул лицо, изображая ужас. — Я, помнится, и не претендовал на твою задницу.       — Тогда прекрати уже отмазываться.       Рука дрогнула. Полянский вывернулся, обхватил его лицо ладонями, и произнёс:       — В любой момент, слышишь, в любой момент, если что-то пойдёт не так, останови меня.       Наклонился и, предупреждая все возражения — потому что Феликс точно бы нашёл ещё несколько едких слов о том, что нечего с ним носиться как с хрустальной вазой, — затянул в поцелуй. Фел сдулся как рыба-шар. Такой же ершистый, колючий. Защитный механизм. Мозг требовал этих колкостей, пытался заставить поверить, что произошедшее уже в прошлом, что нечего на нём заострять внимание. Но травмы действительно были только в голове. Зад болел больше с непривычки, слишком уж давно не занимал нижнюю позицию. А Сашины слова, пропитанные заботой и горечью, отчего-то делали больнее, чем воспоминания о пережитом.       — Не надо, — Фел стукнулся с ним лоб в лоб, перехватывая спускающуюся к паху ладонь. — Я потерплю.       Полянский чмокнул его в сжатые губы и лёг рядом.       — Когда ты будешь готов, я уйду в отпуск, — он мечтательно улыбнулся, прикрыв глаза. — Недели так на три. И устрою тебе такой марафон, что сам будешь думать, как бы от меня сбежать.       — Силёнок-то хватит, дедуля?       — Поговори мне ещё, мелюзга, — сощурил нос. — Не сильно я тебя и старше.       — Семь лет, как никак.       — Ну и что теперь, уже гробик пора заказывать?       — Не. Это ближе к сорока.       Саша отвлекал его. Глупыми разговорами, пресной пищей, на которую Фел кривился, но смиренно жевал, потому что Полянский ел то же самое с таким удовольствием на лице, будто вкушает лучшие деликатесы мира. Потому что оно было приготовлено его, Саши, руками. Потому что не хотел обижать комментариями, что даже в больнице кормят лучше, которые так и вертелись на языке, но проглатывались вместе с очередной порцией полезного, не солёного, не жареного, питательного. Потому что за безвкусной едой следовали сладкие поцелуи, компенсирующие все страдания желудка.       Саша скомуниздил у Галлы акриловые краски и расписал ему весь торс звёздочками, пока Фел спал. Он почувствовал, только когда тот от скуки начал щекотать пупок кисточкой, сначала ржал как ненормальный, глядя на этот цветастый хаос, потом — истерично, потому что краска, хоть ты тресни, не желала смываться. Но в отражении видел счастливую улыбку, глядя, как птичка на боку тянет когти к золотой звезде.       Вместе бродили по магазинам, пытаясь отыскать пресловутое алоэ, потому что на третий день Фел решительно отказался от спиртовых компрессов — башка уже кружилась от преследующего его запаха водки.       А утром следующего дня Саша уехал — нехотя разбудил его в шесть, объясняя, что работа зовёт, и получил ощутимый щелчок по носу за извинения. Феликсу не нужна была эта жертвенность, хоть он и был благодарен за эти безмерно счастливые дни.       Скука и невозможность больше уснуть заставили его вспомнить, что он выпал из жизни, никого не предупредив. Телефон сиротливо лежал на комоде, заряженный в первый же день, но так и не включённый. Отец позвонил уже через пять минут, злой, встревоженный, и Фел извинялся, убеждая, что с ним всё в порядке. Долго извинялся, казалось, что даже язык стёр, но понимал, что виноват. Заставил отца снова пережить ужас с пропавшим сыном.       Антон ограничился сухим смс с просьбой перезвонить, а Слава засыпал беспокойными сообщениями в телеге. Феликс написал обоим, что беспокоиться не о чем. Антону — с припиской, что пока ничего не надумал. Он вообще старался не думать о птицах. Саша успешно помогал справляться с этой задачей. В этих стенах, в окружении его вещей и запахов, Фел вычёркивал из своей жизни всё, что было с ними связано. Но всё равно вернулся к размышлениям, что если.       Если бы Ника выжила, что бы он сделал? Если бы они не тронули девчонку, и в той комнате был бы он один? Если бы не пил так много — хотя много ли полтора литра за четыре часа? Если бы не приехал на Игру из чёртового чувства долга перед постоянниками? Если бы Коршун рассказал ему о своих желаниях задолго до того дня? Он ведь никогда не рассматривал друзей как потенциальных партнёров. И не знал, как бы отреагировал на подобное признание. Они могли разругаться в пух и прах, прекратив как общение, так и существование Игры, а могли и сойтись, потому что Феликс верил в существование любви, рождённой из дружбы. Но каким бы идеальным ни был другом Коршун, то, что он сделал, перечеркнуло всё хорошее. И от мысли об этой вероятности Фела снова замутило.       Он продолжал мучить себя этой игрой, отвлекшись на Полянского. Вот он, Феликс, в московском клубе. Пять лет тому назад. Внутри него плещется с десяток шотов и горит яркое пламя страсти. Он следует за ритмом, позволяет музыке вести себя — или это музыка подстраивается под него? Разгорячённое танцами тело требует продолжения. Распущенный хвост водопадом струится до задницы, создавая обманчивое впечатление, что кому-то удастся его поиметь. Кулон в прорези рубашки ловит отблески прожекторов. Его заводит толпа. Чужие — случайные — прикосновения заставляют кожу пылать. Ему срочно нужен кто-нибудь, чтобы выпустить еле сдерживаемый огонь на волю. Не из тех, кто крутит костлявой жопой рядом, пытаясь привлечь внимание. Кто-нибудь, кто смотрит издали, пожирая взглядом и не решаясь подойти.       Каким он был тогда? Таким же наглым и самоуверенным? Таким же обаятельным и провоцирующим? Таким же нежным и страстным? Согласился бы на отсос в туалете или сразу предложил поехать в отель? А может рискнул бы отдаться безумию и удовольствию в каком-нибудь неосвещенном дворе, сдирая облезающий лак со скамейки ногтями и тогда ещё бледной задницей? Или рискнул стать одним из тех немногих, перед кем Фел добровольно расставил ноги?       Торкнуло бы их тогда? Встретились бы ещё? Что бы он делал, узнай в восемнадцать, что у его большой и светлой любви дома обитает зародыш человека?       А если оставить всё как есть, но после того безумия на бильярдном столе не оказалось продолжения? Они бы встречались на Игре с толикой смущения, стараясь не пересекаться в общих игровых, делая вид, что ничего не было. Он бы не познал радости первой влюбленности, неистового желания приблизить новую встречу. И после той проклятой ночи не нашёл бы сил и желания жить. Наверное.       Змий страдальческих мыслей цапнул себя за хвост, и Фел решительно отринул всё надуманное. Игра была бесконечной, как и этот Уроборос, и ни к чему хорошему не вела. Уже ничего не изменить. А то, что есть у него сейчас, Феликса более чем устраивало.       Трель дверного звонка заставила его вынырнуть из размышлений и вздрогнуть от неожиданности. Кто бы ни пришёл, смысла открывать не было. Наверняка просто ошиблись. Да и Саша едва ли ждал гостей в разгар рабочего дня. Но звук повторился, уже настойчивей. И любопытство пересилило.       На пороге стоял Антон, задумчиво чешущий макушку. Феликс вспомнил, что у него тоже был доступ к досье на всех игроков. Не зря ведь был старшим охраны, догадался, где его искать. Интересно, отец уже в курсе, что сыночку от пидорства даже насилие не уберегло? Впрочем, нет. В этом случае за дверью стоял бы не Тоха.       — Уж прости, что без предупреждения, — произнес он, заходя в квартиру.       Феликс пожал плечами. Не то чтобы он был готов к такому повороту, но не сильно-то удивился.       — Чай будешь?       — Я по делу, — мотнул головой.       — Пошли хоть сядем, не на пороге же говорить.       — В общем… — осторожно начал Антон, прокручивая на столе обжигающую кружку с зелёным чаем, которую Фел всё-таки впихнул ему, усадив на кухне, — анализы твои я забрал.       — Можешь не вдаваться в подробности, я и без этого догадываюсь, что там что-то нашли. Знать не хочу, что именно.       — Что ж, — усмехнулся, — выглядишь бодро, жить будешь. Ну и, сам понимаешь, трезвый образ жизни на ближайшее будущее тебе обеспечен.       — Ага, большой мальчик.       Он вернул Антону смешок, очищая грейпфрут — Саша пичкал его ими сутками напролёт, и Фел был не против убойной дозы витаминов. Организм принимал их с благодарностью, постепенно избавляясь от ломоты и сонливости.       — Пока ты не отсвечивал, твой батя чуть лично на разборки не отправился. Пришлось как маленькому втолковывать, что вариант откровенно хуёвый. Короче, я со знакомым связался, попросил об одолжении. Не давало мне покоя, откуда дурь взялась.       — И? — Феликс стиснул руки на завязках Сашиных домашних штанов. Грызла совесть за отца, а последние слова и вовсе подняли волну тревоги.       — И всё оказалось куда хуже, чем я думал. Эти их «Райские роллы» — ёбаная наркоторговля. Марк не сильно хотел делиться инфой, но ваше родство с Андреем его убедило. Не спрашивай, — покачал головой, зная, каким будет вопрос. — Я надеялся нарыть на них что-нибудь, прижать за горло. Мало ли ещё какая девчонка пострадала. Но, блядь, это… Они уже два года на «рынке».       — Егор тоже в теме?       Зубы скрипнули. Не ожидал. Вот тебе и друзья на полжизни. Могли ведь и на играх проворачивать свои дела. Долго ли умеючи.       — Нет. Марк на него вообще ничего не нашёл, кроме разве что… — Антон замялся. — Мама у него умерла, когда он мелким был. Уверен, ты не знал. А в целом всё чисто, разве что его папка очень хорошо следы замёл. Я Даниилу Всеволодовичу передал, что узнал, уж прости, иначе бы точно попёр напролом.       — Он бы и сам выяснил, — Фел поправил повязку на запястье. — Не говорил, что планирует?       — Только пообещал Егора оставить на десерт.       — Это хорошо, — улыбнулся он. И эта улыбка не сулила Коршуну ничего хорошего. — С ним я хочу разобраться сам.       — Невыносимо провожать в последний путь молодых… — вещал старик с другого конца стола.       Он опирался на трость, дрожа всем телом, а прорезавшие лицо глубокие морщины очень живописно дополняли его скорбь. Феликс не знал его, как и всех собравшихся. За исключением разве что птиц, пришибленно глядящих на снимок усопшего.       — Никита был добрым и очень жизнерадостным, примерным сыном и хорошим другом.       Пальцы непроизвольно сжались на коленях. Да уж, отличным другом. С такими друзьями и врагов не надо.       — …никогда никого не обижал…       Только Веронику затрахал до смерти.       — …всегда был примером своим младшим братьям…       А кроме того, как оказалось, был той ещё скрытной паскудой, потому что Фел понятия не имел, что Гриф не единственный ребёнок в семье.       — Он с уважением относился к старшему поколению, всегда приходил на помощь… Нам будет очень его не хватать.       Когда только успевал беспечный парень Никита всем этим заниматься, оставалось загадкой. Клубы, бары, регулярный пьяный секс. Поездки за границу — далеко не делового характера — в те же клубы и казино. Охота. Ночная езда с превышением и полицейскими погонями. Воровство от нечего делать. Пранки, разбитые тачки, выброшенные в Неву телефоны. Гриф никогда не скрывал свою дурь в башке, вываливая на друзей все подробности своей беззаботной жизни. Он даже на вышку не пошёл, ограничившись школьным дипломом. Зачем, если папенькина нефтяная компания позволяла жить на широкую ногу, не думая о завтрашнем дне?       А вот родителей на поминках не было. Вот тебе и иллюстрация прекрасных семейных отношений. Наверняка успел встать отцу поперёк горла своими выходками, которые в совокупности тянули на приличный срок. И это ещё не считая весёлых роллов, которыми они промышляли с Вороном. Тот, кстати, сидел тише воды, ниже травы. Бледный как смерть. Губы кусал. Сальные патлы свисали вдоль лица, только глаза бегали по окружению, ни на чём долго не задерживаясь. Догадывался ли, чьих это рук дело? Едва ли он вообще сейчас был в состоянии думать. Фел был уверен, что и сейчас Ворон под чем-то, несмотря на то, что его ближайший кореш от дури и помер.       Официальной версией было самоубийство. Грифа нашли в гараже. Машина была заведена, на лежащем рядом айфоне светилась сотня пропущенных звонков. Гриф лежал на откинутом кресле, стискивая закоченевшими пальцами ложку. В широко распахнутых глазах стоял ужас, а на коленях валялась почти пустая банка с кристаллами неизвестного происхождения — рот был забит ими же.       Ворон его и нашёл. По цепочке к Коршуну, от того к Соколу, Феликс и узнал столь живописное описание. Внутри ничего не шевельнулось. Сделал ли Гриф это осознанно? Или всё же карма?..       А через час после Славкиного звонка получил видео. И вот уже тогда внутри не просто шевельнулось — там прошёл торнадо, снёс всё на своём пути, и отправился прочь, обещая дальнейшие разрушения. Звука не было, но и к лучшему. Он бы не вынес мольбы прекратить и обещания исправиться. Никиту подловили, едва вставил ключи в зажигание, распахнули дверь, вынырнув из темноты. Нападавших было двое, но лица в кадр не попали. Один снимал, второй приводил приговор в исполнение. Гриф пытался договориться, кажется, обещал деньги, но парни по ту сторону камеры плевать хотели на его предложения. Фел видел, как в кадре появилась банка, которую Гриф точно узнал — либо её содержимое, — как он отчаянно мотал головой, когда ему протянули ложку. И видел пистолет, который снимавший демонстративно покрутил перед телефоном. И дрожащие руки, отвинчивающие крышку, и полные слёз глаза. Его заставляли жрать, пока он мог делать это сам. Когда не смог — держали за челюсть и засыпали прямо из банки, после чего зажали рот пальцами, обтянутыми чёрной кожей, не позволяя ни вдохнуть, ни выплюнуть. У него не было никаких шансов выжить. Что бы это ни было, от такого количества вещества передоз был гарантирован.       Вернувшись с работы, куда Фел всё-таки выпнул его на следующий день, Саша обнаружил его на балконе, пересматривающим видео в незнамо какой по счёту раз. Присел рядом, поднырнув под руку, судорожно втянул воздух, узнав главное действующее лицо на экране, и ткнул кнопку блокировки.       — Удали, заблокируй и забудь, — серьёзно сказал он, когда Феликс рассказал, откуда взялось видео — телеграмм, безликий аккаунт. Он умолчал только о том, что это явно было сделано с подачи отца. И кара была гораздо впечатляющее, чем любой из тех вариантов, что он на эмоциях предлагал Антону. Пускай он и не сам замарал руки, ему не хотелось, чтобы Полянский знал ту сторону его души, которая обрадовалась увиденному.       До самых похорон Фел старался не вспоминать увиденное, но сейчас, сидя за длинным столом с толпой незнакомцев, не мог избавиться от назойливой картинки перед глазами.       На погребение он опоздал, но не больно-то туда и рвался, потому решил, что не окажет такой чести Грифу и завернул в другую часть кладбища. Он давно не был у Андрея. В первые годы ездили с отцом регулярно, но со временем боль поутихла, а семейные вылазки стали игнорироваться. За могилой кто-то ухаживал. Цветам у надгробия было и вовсе не больше пары дней. Возможно, папа приезжал… Он просидел на скамье с полчаса, всматриваясь в родные черты на гравировке. Таким он был за пять лет до смерти. Довольным жизнью, с мечтательной улыбкой. Героин заострил его лицо, волосы выцвели, ушло прежнее обаяние. Но это всё равно был его горячо любимый брат, который бы запросто влепил затрещину за то, что придумал Игру. Фел улыбнулся, нежно погладив нагретый гранит. Ему бы хотелось знать, каким бы вырос сам, будь Андрей рядом. И всё же чувствовал его незримое присутствие.       — Прости, что я с пустыми руками. В следующий раз обязательно притащу безе. И кисель. Я помню, малиновый. И прости, что стал ближе к тебе на шаг. Знаю, ты бы никогда не допустил этого. Но жизнь та ещё сука… Кстати. Антон упоминал какого-то Марка. Ты мне, конечно, уже не расскажешь, но похоже ты для него что-то значил, раз он из-за тебя согласился мне помочь. Я всегда боялся, что никто о тебе не помнит…       Несколько крупных капель сорвалось с неба будто в благодарность с того света. И Феликс поднялся, обещая снова его навестить. Порылся в карманах и высыпал горсть мелочи меж искусственных цветов. Теперь у него точно были деньги, но помочь уже ничем не могли ни одному из них.       Когда он вернулся домой с поминок — сам не понял, в какой момент Сашина квартира стала ближе родного дома, — Полянский уже ждал. Химичил на кухне с молочными коктейлями, напевая что-то на английском. И это было так по-домашнему, что Фел просто обнял его со спины, как только подошёл — незамеченным. Бутылка из сашиных рук шмякнулась на столешницу, заливая всю поверхность молоком, но он не стал поднимать, откидывая голову Фелу на плечо и довольно улыбаясь.       — Эх, чуть-чуть не успел…       — Я думал, ты только Галле эту бурду мешаешь.       — Я всех детей готов в равной степени баловать.       Феликс цапнул его зубами за шею, чтобы не забывался. Будет, блин, его с дочерью сравнивать. Разжал руки, поставил бутылку вертикально и кинул на лужу полотенце, пока не потекло на пол.       — Ты, кстати, когда её забирать планируешь? Твоя мама наверняка уже умаялась с ней.       — Ты не так понял, — усмехнулся Саша, оттолкнув его, чтобы не испачкал костюм, и ликвидировал последствия молочных рек. — Она у своей мамы.       — Неожиданно, — Фел ослабил галстук и стянул через шею. — Помнится, ты говорил, что ей не слишком-то и нужна была дочь.       — Это тоже вышло случайно. Лена у нас, как бы выразиться… Воскресная мама. Только на каникулы, а не на выходные. У неё сейчас и с работой стабильнее стало, без переработок и внеплановых вызовов. Да и глупо лишать ребёнка второго родителя.       — Это, получается, ты мой на всё лето? — глупая улыбка растянула губы.       — А может и того больше, — и Саша отзеркалил. — Возможно, Галла пойдёт в школу уже в Москве.       — Если это из-за меня… — Феликс мотнул головой. Соблазнительно, но слишком неуместно. Случайный встречный не должен был запудрить Полянскому мозги настолько, чтобы ссылать дочь в другой город. А вот сердце кольнуло, недовольное этим «случайный». Да и в голове началось раздражённое шевеление, потому что простой симпатией уже не мог назвать то, что происходит.       — Мы обсуждали это ещё год назад. Я тоже, знаешь ли, не идеальный папа. Так что прекращай и дуй мыть руки. Я, вообще-то, борщ приготовил.       — Зато жена из тебя идеальная, — Фел мазнул губами ему по щеке. Запомнил, гад, про борщ.       Но суп всё равно успел остыть, пока до него добрались, возбуждённые, неугомонные, зацелованные, борящиеся с искушением наплевать на собственные запреты, чтобы не завалить друг друга прямо на кухонном полу. События недельной давности уверенно вытеснялись с каждым новым прикосновением.