Долгая дорога домой

В замке короля Пик было холодно вне зависимости от времени суток или сезонов. Несколько месяцев минуло с тех пор, как тяжелые черные двери сомкнулись за ним подобно тюремной решетке — столько же он не чувствовал тепла, столько же не видел солнечного света. Замок словно парил в искусно вытканной иллюзии, каждый ее элемент был выверен настолько точно и тонко, что не оставалось сомнений, и все же юноша чувствовал: ничто за пределами каменных стен не было реальным. Уходя вслед за мятежным королем, Саймон рассчитывал на какое-нибудь тайное убежище, лишенное привычного комфорта, пусть и все еще достойное аристократа, но ему ни разу не приходило в голову, что король сбежит вместе с собственным замком. Однажды он даже спросил, деланно равнодушно, но с внутренним трепетом, скольких жизней им стоил подобный маневр. Айртон тогда ему не ответил, лишь хмыкнул и велел не отвлекаться от занятий, и как же много читалось в его вспыхнувших мимолетной гордыней глазах. За глухими стенами, усеянными пустыми глазницами бойниц, разливался бескрайний черный океан — раздолье для владык вод и ветров. Обычно спокойный, он накатывал крохотными волнами, почти не тревожа белый песок побережья. В безоблачном сером небе, как дыра, зияло такое же белое и такое же искусственное солнце, совсем не дарившее тепла, а других красок здесь боле и не было. Лилу грела Саймону плечи, когда он выходил с ней к воде, но стоило ей покинуть его и устремиться ввысь, тщетно силясь достичь границ черно-белого мира, как холод резче былого заползал ему за ворот. Лилу не нравилось здесь, но она не могла оставить хозяина. Саймону тоже здесь не нравилось — и он тоже не мог уйти. Шепот Ветра, терзавший его разум долгие месяцы, наконец исчез, и ветер больше не вырывался из его изъеденных холодом пальцев, но от этого, как впоследствии выяснилось, толку было немного. Айртон Двейн действительно тренировал его лично, ежедневно изводил поединками сам, не допуская к нему своих теней-рубашек даже для рутинной отработки приемов, и останавливался, лишь когда Саймон натурально валился с ног от усталости. Первые недели юноша думал, что предприятие безнадежно, но король Пик не спешил подтверждать его сомнения, и Саймон все же находил в себе силы цепляться за надежду, что однажды его история о предательстве превратится в историю об убийстве. Делириумные воспоминания о тех днях на пиратском корабле, когда хаос мыслей почти перекрывал назойливые завывания проклятья в голове, но никак не мог сорваться с губ, причиняли ему мучительную боль, однако он не мог не обращаться к ним, когда отчаяние вкручивалось в виски очередным приступом мигрени. Он думал, что остался один, что не было больше у него никого, кто любил бы его просто так, не требуя ничего взамен, и Шепот Ветра вторил ему скрипучим хохотом, разрывая нутро сильнее. Он пытался думать об оставшихся в Черном Замке друзьях, о команде, о капитане Гервине, даже о Марте с книжником и о Крисе, и тогда чужеродный голос впервые решил подкинуть ему страшную в своей простоте мысль: ведь если для того, чтобы чувствовать себя полноценным, ему нужны другие, то почему бы не избавиться от них и не забрать части своей души обратно. Саймон гнал ее прочь, но почем сопротивляться мальчишке, который даже в руки себя взять не может, чтобы перестать рыдать в одеяло каждую ночь. На смену мыслям пришли видения смерти и ужаса на обратной стороне век, и когда сил сопротивляться дальше не осталось, Саймон пришел к единственно правильному выбору. Его рукам суждено оборвать жизнь и разбить себе сердце, но все к лучшему. То, что он сам выберет обреченного, он пообещал себе в тот же миг, когда Шепот Ветра исчез, но засеял в душу семена сожалений и страхов, а те уже успели прорвать благодатную почву. Запоздало лишь он понял, что, будучи по природе своей довольно наивным юношей с мечтами о великих совершениях, отличался от своей жертвы: Айртон Двейн уже давно не был ни юн, ни наивен и не мечтал о подвигах, но был расчетлив и читал Саймона как открытую книгу. Он угадывал все его выпады и действовал наперед, заманивал обманчивой предсказуемостью и не оставлял ни единого шанса отыграться. Король Пик неотрывно смотрел на Саймона, а его смоляная ладья пожирала белоснежного короля, но юноша так часто проигрывал ему, что очередное поражение почти не задевало его гордость. Саймон опустил взгляд на зачарованную шахматную доску перед ними, где остатки его белой армии равнодушно преклоняли колени перед вражескими фигурами, а король медленно умирал поверх монохромных ячеек. — Ты предсказуем, — обронил Айртон, не сводя глаз с ученика. — Ты это знаешь. И они тоже. О «них» Саймон думать не хотел. Воспоминания об Академии душили его едва ли не сильнее навязчивых мыслей, оставшихся после проклятья. Иногда, правда, он сдавался и утопал в их мимолетном тепле, но когда сны обрывались, холод набрасывался на него вновь, и сердце болезненно ныло. — Тебе не одолеть их, пока не возьмешь эмоции под контроль. «И тебе не убить меня». Айртон считывал каждую его мысль, но все равно оставлял при себе, все равно растил своего собственного убийцу. Саймон смотрел в его лишенные света глаза и никак не мог разгадать. Впрочем, какая разница, если он просто может стать достаточно сильным, чтобы сразить мятежного короля, и не имеет значение, кому и в каком количестве об этом известно. Так, может быть, даже легче, ведь разве можно считать предательством то, о чем знают все главные игроки. — Я прикладываю усилия, но мне нужно время. Саймон освоил придворный этикет удивительно быстро. — Здесь все время мира, но славно будет, коль скоро ты лучше освоишься. Ты знаешь, к кому обратиться за советом. — Айртон говорил эти слова с деланной небрежностью, поднимаясь из-за стола, однако юноша все равно почувствовал, как спину обдало морозом. Он выучился видеть ловушки — оставалось лишь только выучиться в них не попадать. Видел бы его сейчас Кристофер, непременно бы одарил такой затрещиной, что зазвенело бы в ушах, и Саймон невольно улыбнулся эдакой глупости: в действительности Кристофер никогда бы не поднял на него руку, как ни старайся вывести его из себя. Больше года он вел себя как полнейший придурок, а теперь остается только расплачиваться за невежество. Может, будь он властен не только над ветром, но над самим временем, непременно переиграл бы тот миг, когда он окончательно и бесповоротно вляпался в Криса. Знать бы лишь самому, когда именно это произошло. Кристофер делал его непозволительно слабым, пускай и не по своей воле. Однажды, проснувшись от очередного кошмара, в котором все ему близкие погибали в страшных муках, он вдруг понял, что скорее умрет сам, чем позволит умереть Кристоферу, и смог наконец вдохнуть полной грудью. Решение, пока еще не оформившееся в целостную мысль, пришло ему так же внезапно, как и растворилось в очередном увещевании Шепота. Нужно лишь постараться, чтобы перед этим умер еще один человек — и если для этого Саймону потребуется угодить в его ловушку, он сделает это без сожалений.