Долгая дорога домой

Нестерпимо хотелось чихать, но Саймон стойко держался, правда, уже из последних сил. Никогда ранее он не помнил себя в таком ужасном состоянии, даже в особенно сильные приступы морской болезни. С тех пор, как ледяные чары начали действовать в полную силу, ни одна болезнь не могла потревожить его тело и разум — Адриан и тот подивился такому побочному эффекту. Однако запахов на Рынке теней было столько и такой остроты, что никакая магия не сводила на нет их воздействие. Впервые за несколько месяцев юноша оказался в реальном мире, полном суеты и шума. Обычно, если Королю Пик требовалось что-то за пределами его клетки-иллюзии, он поручал дела более благонадежным приспешникам, а то, бывало, и сам отправлялся тенью бродить по далеким уголкам королевства, но в этот раз даже ему надоело созерцать унылое, не способное к эмоциям лицо ученика. Так, по крайней мере, убеждал себя Саймон, пока Лилу несла его на спине, а внизу пролетали бескрайние золотые пески. Он мог бы дремать под шелест ее крыльев и свист воздуха, но настоящее солнце сияло так ярко в контрасте с тем искусственным и безжизненным солнцем Эфирного замка, что рябило в глазах, а виски наливались свинцом. В пору бы рассердиться, но колдовской лед не унять никаким теплом. Саймону оставалось только стиснуть зубы, лелея разрастающуюся головную боль, и представлять, как он растворяется в живительном свете и все тягости изгнания исчезают вместе с ним. Солнце, впрочем, совсем не грело, но все равно глубоко-глубоко в душе он, может быть, по нему скучал. Лилу его мысли не интересовали, сама она, взрастив в сердце изрядную своевольность, научилась покидать иллюзию когда хотела. Первое время Саймон с отблеском тревоги ждал, что его отчитают, но даже Король Айртон, казалось, не решался перечить дракону. Впрочем, наставляя ученика перед отбытием, он все же обмолвился, что на Рынке теней стоит разыскать если уж и не других драконьих тренеров, то хотя бы их наработки, и взгляд его тогда был таким цепким, таким суровым, что впервые за долгое время у Саймона закололо сердце. Это лед пожрал вспыхнувший огонек страха, а юноша уже было поверил, что перестал бояться Короля Пик. Лилу в самом деле требовала огромных вложений. Всего за несколько месяцев она вымахала из существа размером со среднюю птицу во внушительных видов дракона. В холке она почти уже достигала его макушки, а в следующие полгода должна была перегнать на целую голову, если не больше. В полной мере ее взросление осозналось, лишь когда она пригнулась, позволяя забраться на плечи, а потом взмыла ввысь так стремительно, что закружилась голова и из легких, как от удара, вышибло весь воздух. Саймон зажмурился, пока они пролетали сквозь портал, а когда снова научился видеть, вокруг была только бескрайняя пустыня. Они покинули клетку, пускай и не сбросили оков: Лилу избрала его своим мастером, а Саймон — путь героической смерти. Однажды, ведомый праздным любопытством, он спросил, не жалела ли она о своем решении, на что дракон только утробно зарычала и, почти как кошка, пихнула его мордой. Чихнуть все же пришлось. Звук растворился, никем не замеченный, но собеседник Саймона поднял на него почти искренний сочувствующий взгляд. — Неужто простудились? — с вежливым, насколько то требовал этикет, участием спросил мужчина, через которого вел дела Король Пик, и потянулся к чайнику. Из-под складок плаща показались сплошь увитые застарелыми татуировками запястья. Саймон промолчал и продолжил хмуриться. Зуд в носу не унимался и уже начинал порядком надоедать. Вдобавок ему всё никак не удавалось разглядеть контрагента Пик. Мужчина напротив него был коренаст, но выцветший плащ необъяснимым образом делал его меньше и незаметнее, и даже редкая для Лонгрена смуглая кожа не выделяла его в толпе. Помимо того он, судя по всему, носил искажающие заклятья, которые размывали черты лица, превращая его то в старика, то чуть ли не в юношу. Иллюзорные чары основывались на силе воздуха, но Король Айртон не спешил раскрывать Саймону их секреты. Однако по мере того, как ветры всё смиреннее чувствовали себя в его руках, юноша начал лучше их понимать, а если повезет, то и противостоять. Достаточно было лишь зацепиться за что-нибудь неизменное, и дальше, покуда хватит сил, разматывать клубок обманчивых образов, слой за слоем обнажая зачастую неприглядную реальность. Саймон перевел взгляд на руки мужчины, он как раз разливал содержимое чайника. Чай здесь подавали в небольших пиалах из такого тонкого фарфора, что юноша почти наяву мог видеть, как исходят трещинами их устланные красными и оранжевыми линиями стенки под напором внутреннего жара. Казалось, одного неловкого прикосновения грубых рук достаточно, чтобы всё разломать. Саймон невесело усмехнулся, настолько удачным вышло сравнение: он действительно стал сильнее, как только перестал считаться с тем, как поступать дòлжно и достойно. Или, может быть, он всегда был сильным, просто эмоции мешали заметить, как на самом деле хрупок мир вокруг. При этой мысли сразу становилось холоднее, словно неумолимый, беспощадный лед еще не полностью выстудил ему нутро, и юноша старался гнать себя от таких тем как можно дальше. В конце концов, не задача ли сильных — спасать слабых, хотя они и не молят об этом? Не это ли — его безмолвная, невысказанная молитва, его единственный ориентир в затянувшейся зимней ночи?.. Почти сразу же удалось найти метафорический конец нити — на правой руке контрагента не было мизинца, только шрам на обрубке последней фаланги. Саймон медленно выдохнул и проследил взглядом дальше: начало татуировок скрывалось на внутренней стороне ладони, но потом они, как обугленные черви, обхватывали запястья кандалами и устремлялись вверх по руке, под одежду, и, должно быть, доходили до самых плеч. Юноша не мог этого знать наверняка, но фантазия уже нарисовала перед глазами потускневшую от времени и солнца чернильную вязь концентрических узоров. Может, они поднимались до шеи, вырисовывая на коричневой коже обруч-удавку, но было, в сущности, уже не так важно: Саймон наконец поднял взгляд на лицо собеседника, и чудо рассеялось, будто рассветный туман. Под чарами мужчина был бы самым обычным, если бы всё лицо от подбородка до виска ему не разорвало плохо сросшимся шрамом, а из-под рассеченного века не выглядывал затянутый молочно-белой поволокой глаз. — Вы все же попробуйте, — нарушил оцепеневшее молчание агент, улыбнувшись, но коль скоро иллюзии больше не действовали, Саймон не смог купиться на его учтивое обаяние. Улыбаться могла только здоровая половина лица, что делало мужчину похожим на жуткую человекоподобную куклу. Лёд внутри загудел, как перед неминуемой катастрофой, затрещал, словно был готов расколоться, и Саймон поспешил вытащить из поясной сумки внушительный кошель и письмо. Косая улыбка стала еще шире и будто бы радушнее, отчего хотелось только сильнее хмуриться. Юноша не знал наверняка, через сколько рук работает агентура Пик и насколько велико ее влияние, сколько человек увязло в связях с мятежным монархом и сколько утянуло за собой. Одно дело тени, эти бесславные жертвы чужих амбиций и чар, лишенные душ, но по зловещей случайности не лишенные жизней, обреченные скитаться по выстуженным коридорам замка, пока плоть их не начнет гнить; совсем, однако, иное сейчас сидело напротив и примерялось к деньгам. Оно было на своем месте по доброй воле и зову корысти, а Саймон… С тех пор, как Адриан заморозил ему сердце, он запрещал себе думать о том, почему тоже по доброй воле презрел достоинство и верность. Отголоски давно уже не терзавших его страхов, переживаний и любви еще блуждали в лабиринтах памяти, но никогда не показывались. Саймон бережно прятал их так глубоко в себе, как только мог, хранил как напоминание о том, что пришлось принести в жертву ради лучшего будущего, лишь бы и эти крохи прошлого не пожрали темные чары. В этом была его самая сокровенная тайна. И самая сокрушительная ложь. Лед в сердце не сделал его сильнее. Он методично отнял у него почти всё человеческое, но страх, такой древний, безжалостный, беспощадный, неизменно находил дорогу, пускай почти сразу же и умирал под гнетом морозного проклятья. То была лазейка, о которой не ведал ни Адриан, ни Король Пик, да только едва ли от нее был прок. Из всего людского Саймон мог только бояться — ирония-то какая!.. Даже в прельщенном выгодой агенте искренности было куда больше. — С вами приятно иметь дело. — Мужчина со шрамом уже начал подниматься. — Передайте господину, что книжники будут ждать ваших людей в обговоренном месте через неделю. — Тут он похлопал себя по бокам, проверяя, всё ли на месте, и вынул из рукава небольшую карточку. — А это вам. Если вдруг не разберетесь, здесь полно мест, где можно купить поисковые заклинания. Саймон принял записку и дернул уголками губ на манер быстрой улыбки, что мужчина расценил как прощание и поспешил раствориться в толпе. От чая еще поднимался пар, когда случилось еще одно происшествие. Торопиться было особенно некуда, солнце только-только приближалось к зениту, и Саймон позволил себе немного расслабиться. Когда ключевые дела оказались улажены, он смог наконец в полной мере ощутить, как легче стало дышать. Всё в Эфирном замке и окружавшей его иллюзии отдавало пылью вперемешку с колючим морозом, а здесь мириады чудных запахов перемешивались в непередаваемые сочетания тепла и остроты, и пусть с тех пор, как ледяная магия сковала ему сердце, Саймон почти перестал различать вкусы, даже в чае ему почувствовалась затаенная, неуловимая травяная горечь. Он почти снова мог жить, пока вдруг у лавки на противоположной стороне улицы не выросла высокая фигура. Там, кажется, торговали украшениями, и у прилавка всегда было много людей, но этот человек выделялся. Поначалу Саймон сам себе не мог объяснить, отчего при виде него скрутило живот и резануло в сердце. С каждым мгновением боль нарастала, отдаваясь шумом в ушах — это трещал лед, нарастая новым слоем в попытке заглушить испуг, но нынешний приступ оказался сильнее прошлых. На несколько мгновений, показавшихся подлинной вечностью, глаза утратили свет, а когда зрение немного прояснилось, юноша оцепенел, не в силах пошевелиться. Широкоплечая фигура развернулась в профиль, и сердце Саймона ушло в пятки. Господин Освальд так методично клевал ему мозг в начале второго курса, что не узнать его даже спустя столько времени было решительно невозможно. Лед не переставал терзать его, но было уже почти не больно. Юноша сильнее замотался в плащ и обхватил себя за плечи, часто задышал, и спустя какое-то время паника отступила. Он старался не поднимать головы, ни о чем не думать, но всякий раз, как ему чудилось, что до него долетали бессвязные обрывки чужого разговора, лед выразительно трещал. Этой части его прошлого было решительно нечего делать на Рынке теней. Но как будто бы и ему тоже, вторили тревожным мыслям затаенные в душе фрагменты ужасно далеких воспоминаний. Как будто бы всем им следовало вернуться назад во времени и никогда не переплетать нити судьбы воедино. Может, это и не спасло бы их от катастроф, но он мог бы хотя бы попытаться. Глупости какие; он и себя-то спасти не мог… Тогда Саймон вспомнил о записке, которую оставил мужчина со шрамом перед уходом, и уцепился за нее, как за спасительную корягу, способную вытянуть его из пучины уже собственных иллюзий. Сгорбившись, лишь бы казаться меньше, юноша поднялся и, стараясь не привлекать внимание, отправился вниз по улице. Никто не кинулся ему вслед, никто не окликнул. Метафорическая пиала из тонкого фарфора не разбилась.