Долгая дорога домой

На то, чтобы более-менее прийти в себя, потребовалось некоторое время. Картинка плыла перед глазами, а цвета сделались яркие-яркие, отчего виски прострелило резкой и острой болью, противно зазвенело в ушах. Саймону пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть, однако он все равно смешал то подобие хаотичного порядка, царившее в бумагах брата, отчего на пол полетело несколько писем, перья, покатились какие-то склянки, жалобно звеня пузатыми боками. Одна опасно откатилась к краю, рискуя упасть и разбиться, но юноша насилу среагировал вовремя и поймал ее, хоть и сам чуть не размолол в стальной хватке. Оказалось, за время своего ледяного плена он успел по-настоящему позабыть, как больно порой сердце могло заходиться в грудине, пронзенное фантомной стрелой. Лёд едва его не подвел, но решил жестоко отрыгаться за слабость. К такому Саймон был решительно не готов. Образ брата, лишенного понятий о чести, любви и привязанности, сам собой выстроившийся в голове за время его морских скитаний, пошел трещинами, а лик матери, сплетенный из торопливых движений умелой рукой, только продолжал улыбаться, будто в нелепой насмешке бередя раны там, где уже давно не было ни радости, ни тоски. Саймон думал, что заледеневшее сердце избавило его от мирских терзаний, но отчего тогда поднять взгляд на портрет было так мучительно сложно?.. Ответ оказывался простым и потому таким беспощадным: он все еще был непростительно слаб. Он все еще боялся, ненавидел; все еще сожалел и винил себя во грехах, совершать которые никогда не имел ни сил, ни возможностей, ни власти. Он все еще мог ошибаться. Он все еще был человеком. Хуже того — его враг это знал. Придурок. Ниспосланный порочными руками холод был, может, вовсе не проклятьем, не избавлением, но средством. Когда взгляд перестало застилась хворой поволокой, а земля боле не намеревалась уйти из-под ног, Саймон несколько раз глубоко и медленно вздохнул, унимая… что бы там ни бушевало столь беспечно несколько мгновений назад в его сердце. Трюк был в сути своей простым, почти таким же, какой удалось провернуть на агенте со шрамом: сначала он попытался зацепиться взглядом за текст поверх желтоватых листов, и когда буквы стало получаться складывать в слова с должной быстротой, он принялся за фразы, а после и за целые предложения. Так мысли его, прежде путанные, нескладные, тронутые паническим страхом, успокоились, растворяясь, ниспослав благословенную пустоту в голове. Вместе с тем и кровь перестала шуметь в ушах, и невидимый, но неминуемый холод больше не растекался по жилам, выжигая всё то, что не причиталось отступникам. В руке Саймон все еще неосознанно сжимал склянку. Ее тронутые узорами бока идеально лежали в ладони, помогая удерживать сознание на грани реальности. Однако прежде чем юноше вновь выпала возможность дать бой чудищам прямиком из собственной головы, его взгляд зацепился за прочее содержимое стола, и он почувствовал, как в животе словно сворачивается, мерзко извиваясь, ком ледяных змей, но уже не по воле бездушных чар. В углу стола, сиротливо укрывшись от бесчинств колдовского мороза бумагами, нашелся еще один неподписанный дневник, а рядом — пара таких же склянок-колб, испещренных — нет, кажется, не узорами, но письменами на неведомом наречии. Впрочем, дело было вовсе не в них: там, за крепкими стенками, искажаясь в мастерском литье на поверхности стекла, бойко плясали лиловые огоньки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся всполохами… песка. Едва-едва пришедший в клиническую норму сердечный ритм все же на мгновение сбился, но Саймон совсем не заметил, как ледяные чары опять мстительно его укололи — может статься, он окончательно с ними примирился. О пурпурном песке, способном наделять необычайной силой и путать сознание, юноша был наслышан всякого — а еще подозревал, что помимо миражей тот даровал изрядную долю черной бухгалтерии двору Пик, — но вживую зрелище оказалось куда более завораживающим, чем он мог представить. Мириады песчинок дивного цвета молодых фиалок собирались в крошечные ленты-реки, отчего со стороны выглядели как причудливое пламя в плену зачарованного стекла. Одного взгляда хватало, чтобы увлечься их замысловатыми переливами. Еще Саймон знал, что на Рынке Теней день ото дня появлялись всё новые и новые вариации песка — то с усиленным эффектом, то те, что переносили не на страницы прочитанных книг, а в такие далекие темные земли, откуда не каждому суждено было вернуться. Какая именно дьявольщина столь искусительно переливалась в его руках, было решительно непонятно, даже любезно привязанная к горлышку записка не помогала — отдельные символы пускай и выглядели знакомо, но в целости своей являли совершенно незнакомый язык. Впрочем, одно только наличие пурпурного песка заставило Саймона нахмуриться и насилу отогнать мрачные догадки. Вильгельм, может, и был редкостным мерзавцем, но никогда бы не опустился до такого, хотя стоило Саймону неосторожно задеть очередную пустую бутылку, столь удачно притаившуюся за ножкой стола, как вера в остатки непогрешимости брата пошла трещинами. Лелея в груди надежду на… Саймон, на самом деле, и сам не знал, на что именно, он потянулся к не замеченному ранее дневнику. Если всё это — нелепый антураж для не менее нелепых экспериментов, — то в записях непременно должен был остаться хотя бы след объяснений. Сложнее было только самому себе объяснить, зачем так важно оказывалось не дать Вильгельму пасть еще ниже, он ведь уже всё решил, всё понял. В глазах матери на портрете Саймону чудилась укоризна — мягкая, ненавязчивая, но неподъемной тяжестью оседающая в костях. В действительности то был обычный взгляд, чуть разве что меланхоличный, каким, должно быть, был художник в миг вдохновения, но правда все равно была в глазах смотрящего, и боле юноша лишь сильнее ощущал себя преступником. Ни ему, ни льду в его сердце это не нравилось. Дневник оказался личным, хотя на первый взгляд и не отличишь от рабочего. Саймон немного его полистал, почти не цепляясь за полные записи, но даже таких небольших отрывков было достаточно, чтобы отринуть их за ненадобностью. Он пришел за профессиональными тайнами, а думать о том, что могут скрывать эти истерзанные нетерпеливыми строчками страницы, он себе запрещал. Замечать наконец в идеальном образе брата, пусть то и был образ мелкого бытового злодея, слабости — и потому человека — стоило ему куда больше душевных сил. Может быть, еще год назад эта внезапная откровенность вскружила бы голову, но ныне коварное волшебство пожирало любые намеки на восторг, оставляя ему довольствоваться разве ж только тревожными мыслями. Голова еще помнила, что любое человеческое действие требует выражения эмоций, но нечто внутри, ответственное за их подбор, безнадежно испортилось. Адриан говорил, что это пройдет, но дни стремительно сменяли друг друга, а легче не становилось. Клубок въевшихся в естество противоречий не разрубило ледяным мечом, но чары избавили от необходимости их разрешения. Так легко было выстроить новую жизнь вокруг горсти строгих идей и целей, проигнорировав вопросы об их сообразности и альтернативах, коль скоро ответы разъедали его сильнее колдовства. Порой они напоминали о себе, но Саймон с изрядной долей успеха отметал их за ненужностью, но и не вырезал под корень. Сомнения заставляли не забывать, кого он оставил во имя силы, подвига и любви, которой никогда больше не ощутить. Его трепетные, но мелочные чувства не нужны были никому, как и он, даже самому себе. Горечь слов отрезвляла, но отчего-то не в этот раз. Саймон не заметил, в какой момент почерк вытянулся и похилел, буквы полетели мимо строчек, превращаясь в замысловатые, юродивые узоры, а после и вовсе исчезли, уступая место… рисункам. Торопливые наброски и безликие фигуры постепенно обрастали деталями, от страницы к странице грубели, но все неизменно приводили к одному образу. Где-то Она сидела, привалившись к окну, где-то смеялась, где-то уходила вдаль, растворяясь в бумажной пустоте. Несколько раз в черновых ликах Саймону привиделся отец, даже кто-то из дворовых, а в самом конце, как насмешка, его встретило собственное недовольное лицо. Этот Саймон, такой в чем-то забавный и на первый взгляд совсем не похожий на оригинал, бесстрастно взирал на него через страницу и будто уже был готов взорваться едким недовольством, но вместо портрета взорвалась головная боль. Виски прострелило так внезапно, что лёд предупредительно затрещал в венах. Если б он только мог, то возненавидел бы брата еще пуще в тот миг. Он примирился с прежними страхами, но этот — новый и безнадежный — страх не пережить столкновения с непредсказуемым миром совсем не желал так просто погибать в объятьях колдовского мороза. Саймон с рисунка не умел говорить, но все равно вынес ему приговор, а настоящий Саймон мог только жалко цепляться за собственные ненужные никому обещания да холодеть изнутри, как мертвец. — Я слишком долго ее не видел, — раздался позади голос, заставляя юношу похолодеть уже не от подавленного отчаяния, — могут быть неточности. Саймон насилу подавил дрожь, пришлось даже закусить губу, чтобы задушить испуганный возглас. Руки его мелко дрожали, но, к счастью, неожиданный собеседник не мог этого заметить. Хоть какое-то преимущество. — И чья это вина? — Потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы найтись с ответом, но никто или не заметил, или благодушно сделал того вид. Вильгельм болезненно фыркнул, и Саймон наконец смог заставить себя обернуться. Так некстати вернувшийся хозяин дома стоял у двери, привалившись плечом к откосу, и лениво наблюдал за вором из-под полуопущенных век. Первичный страх уже пожрало морозом, но юноша все равно не сразу обратил внимание на то, как бледно выглядел его брат. Вроде и совсем не изменился с той короткой, но горестной встречи минувшим годом, всё так же ладно держащийся, обманчиво-резкий в движениях и словах, но вместе с тем… Склянка, которую Саймон все еще сжимал в руке, вдруг стала отдавать морозом, и он неосознанно сунул ее в карман плаща. Улики складывались в ответ, который он менее прочего рассчитывал получить, и это делало его необъяснимо несчастным. Саймон ненавидел не понимать — и ненавидел себя за это. — Как давно ты там? — спросил он только чтобы оборвать цепочку навязчивых подозрений. — Достаточно, — хмыкнул Вильгельм, и за его напускным спокойствием Саймон не заметил тревог. Это заставило его еще больше засомневаться. Брат не мог не знать о его делах, но все же… Последующие слова лишь сильнее заставили его паниковать: — Зачем явился? Саймон знал только один способ борьбы с тревожностью — и, так вышло, это был тот же способ, которым он обычно пользовался при общении с братом. Он решил нападать. — Тебя это не касается. Вильгельм насмешливо изогнул брови, мол, в самом ли деле не касается его собственное ограбление, и Саймон запоздало понял, что оплошал. В упрямое молчание они могли играть до бесконечности, но всё время мира было только в словах Короля Пик. — Что с тобой? — первым сдался старший. Он заставил себя отлипнуть от откоса и попытался подойти ближе, но Саймон вскинулся, сам отступая на шаг, но готовясь атаковать. В голосе его яд мешался с чем-то смутно знакомым, отчего сердце было тронуло тоской, но на такой короткий миг, что юноша не смог понять. — Говорят, ты сбежал с этим ублюдком из Пик. — А тебе ли не всё равно? Матушка на портрете все еще молчаливо его осуждала, толкая к единственно истинному решению. Нет. Богам лишь ведомо почему, но нет. Вильгельму было не все равно, да вот какой уже в этом толк. До одури хотелось разозлиться, но впервые с убивающей ясностью Саймон понял, что не может. Воздух сгустился, пропитываясь магией, но Вильгельм, будто того не замечая, сделал еще шаг вперед. — Думай, что хочешь! — с деланным неудовольствием выдал он, а после душа Саймона ушла в пятки. Слышать такие слова от такого человека казалось ему проявлением высшей степени человеконенавистничества. Вильгельм сказал ему: — Я, в конце концов, твой брат, и естественно, что я о тебе беспокоюсь. Так что перестань строить из себя оскорбленную невинность и… — Брат? — вырвалось с нервным смешком. — Не знал, что у меня он есть. Да и кому такой, как ты, вообще нужен? Вильгельм оборвался на полуслове и с видимым усилием проглотил рвущееся наружу оскорбление. Поза его незаметно глазу менялась, избавляясь от иллюзии равнодушия, но делая общую его болезненность куда заметнее. Сердце у Саймона уже привычно резануло, хоть он и не обратил на то внимания. Брат выглядел откровенно паршиво, но юноша не собирался позволять жалости нашептывать ему слова о милосердии, хоть в собственные силы так и не верилось до конца. — Я всегда всё делал ради нашей семьи. В глубине души Саймон это знал, но откровение пришло к нему, только когда следы уже замело снегом. Не об этом ли увещевал его наставник? Чары Адриана были очевидной ловушкой, но юноша планировал использовать ее в собственных целях. Конечно, как он мог забыть. Его цели не требовали обоснования, а это… так, крохотная неприятность. Столько лет он жил в тени издевательски-идеального образа Вильгельма, переживет и его искренность. Убедить себя в том, что не требовалось ему ни волнение, ни ненависть, оказалось удивительно просто, а дальше даже собственное бледное, болезненное отражение в оконном стекле, как две капли воды похожее на Вильгельма, уже не могло сбить его с единственного оставшегося пути. — Ради — нашей — семьи ты мог бы её не бросать. — Холод собственных слов резонировал с тем, как жадно колдовской лед ломал его душу на куски. — Тогда бы, может, мама… — Ты тоже её бросил. Саймон не успел разглядеть, что исказило тогда черты Вильгельма — то ли чернильная злоба, то ли глубокое раскатистое сожаление. Тело само рвануло вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, а после юноша наяву услышал, с каким равнодушным хрустом трескаются кости, и его даже немного замутило. Вильгельм вскрикнул и отшатнулся от него, вскидывая руки, чтобы прикрыть поврежденный нос, и тогда уже оба потеряли интерес что к бессмысленным разговорам, что к взаимны упрекам. — Придурок! — глухо простонал Вильгельм, и воздух вокруг него натурально заискрил, а после в Саймона полетела пара скрученных в тонкие лезвия ветров. Он едва успел уклониться, но один клинок все же оставил на его скуле кровоточащий след. Он торопливо схватил со стола раскрытый дневник, будто инстинктивно, и сунул в зачарованную бездонную сумку, ко всем прочим своим приобретениям. Меч он оставил во временном убежище, а припрятанный в сапоге кинжал еще нужно было умудриться выхватить; у Вильгельма оружия не было вовсе, поэтому их противостояние сразу же переросло в колдовской поединок. Саймон успешно миновал несколько первых атак брата, а когда смог подгадать окно возможностей для контратаки, заметно воспрял духом. Может, Вильгельм и был несколько сноровистей, а еще мог творить иллюзии, в закрытом помещении едва ли это давало ему преимущество. Вскоре их развело по разным сторонам кабинета. Вильгельм запускал в него всё, что только попадалось под руку, но Саймон почти не испытывал сложностей с тем, чтобы отбиваться скрученными в плеть ветрами. Дыхание начинало сбиваться, но как же разительно отличалась ныне его кондиция от того, что он из себя представлял в начале своего отступничества. Постоянные тренировки до рези в глазах помогали, вот только… Саймон всё не мог отделаться от мысли, что Вильгельм его то ли недооценивает, то ли презирает. Обе догадки уязвляли в равной степени больно, а хуже было только что, что он его… понимал. До ужаса хорошо понимал — и вместе с тем переставал понимать себя. Он мог заставить ураган смести целый квартал, а Вильгельм — прирезать его острым горлышком разбитой бутылки; он мог терзать корабли в море, а Вильгельм — заставить осколки танцевать. Однако ж и города были на месте, и вены целы. Вильгельм не хотел ему вредить. Вильгельм нарисовал его портрет там, где хранил проклятущий песок. Вильгельм о нем беспокоился. Но лучше бы он продолжал быть придурком. Тогда бы Саймон точно не стал колебаться. Бесконечные мгновения слабости стоили ему нескольких пропущенных атак, одна из которых пришлась аккурат по бедру, но вместо удара юноша почувствовал, как что-то разбилось в кармане. О песке он догадался, только когда кабинет вдруг заволокло непроглядной лиловой пеленой. Он едва успел сориентироваться, задержать дыхание и прикрыть рукавом лицо, а после — сигануть в окно. Разлетевшееся под давлением тела стекло оцарапало ему руки и лоб, чудом лишь не попав в глаза. Вместе с ним в образовавшийся проем хлынула и густая волшебная дымка, но вне закрытого помещения ее тотчас же развеяло. Сердце бешено колотилось в груди, само собой. Саймон не то перестал чувствовать свое проклятье, не то просто вымотался в поединке. Он несся по крышам домов прочь, заставляя искусственно скрученные потоки воздуха подхватывать себя на лету. Только добравшись до убежища, он позволил себе перевести дух. Голова кружилась, но Саймон списал это на побег. В конце концов, с самого утра он чувствовал себя так, что впору лишаться чувств — ха-ха, какая ирония!.. Сейчас следовало кликнуть Лилу и убираться с проклятого Рынка Теней как можно дальше, пока не поднялся шум. О Вильгельме он старался не думать. Впрочем, планы пришлось отложить. В носу снова назойливо защекотало, а когда Саймон толкнул дверь своего временного пристанища, то не увидел ничего, кроме бескрайних белых полей.