Вечер откровений

      Фридрих долгое время вплоть до настоящего момента не мог осознать происходящее на эмоциональном уровне, а потому внешне оставался спокоен. Это как узнать о смерти какой-нибудь двоюродной сестры или бабушки, которая приезжала в гости раз в год, и ахнуть скорее для приличия, чем от настоящего удара по нервной системе. А поплакать удастся, — если вообще удастся, — дай Бог через неделю, когда окажется, что на каникулах поехать-то и не к кому, потому что в деревне родственников не осталось. Сколько не думай, раньше времени не заплачешь, ведь для этого необходимо лично столкнуться с последствиями.       А жизнь Блумхагена в целом особо не изменилась.       Парень по-прежнему служит своей Родине потому, что он сын армейского майора и военные действия, в коих задействована Германия, продолжаются по сей день. Он по-прежнему способен законно лишать людей жизни, причём не просто способен, а обязан. Мужчина по-прежнему ничего не может поделать с тем, что сослуживцы выбрали его персону для опущения, язвят и шутят над его заиканиями, выплёскивают в сторону самого беззлобного все свои негативные эмоции.       Кто бы мог подумать, что можно достаточно повзрослеть для того, чтобы перестать пропускать через себя каждого убитого человека, и одновременно с этим достаточно остановиться в развитии для того, чтобы в свои тридцать с лишним, словно детсадовец, передразнивать заику.       Фридрих по-прежнему одинок в рабочее время, сидя на какой-нибудь точке, когда парни веселятся и непринуждённо болтают на бытовые темы. Хотя это, само собой, приятнее, чем услышать от них: «Фри-Фридрих, вытер бы сопли, прежде чем выёбываться». Иногда Блумхаген думает, что ему, вероятно, повезло, ведь есть люди, которые с радостью нарвутся на драку, лишь бы их хоть кто-то заметил. А сам он вроде как привык к гордому одиночеству.       А ещё парень по-прежнему боится, когда дело доходит до особо упрямых граждан, отказывающихся сдаваться, потому что в этом случае необходимо принимать крайние меры: запугивать или убивать. У Фридриха никогда не выходило хорошо ни то, ни это. Не выходило, не выходит и выходить не будет.       Жизнь Блумхагена почти не изменилась потому, что новые знакомые не заняли у него так уж много времени. То есть, Фридрих, безусловно, сбросил часть многолетней душевной ноши после того разговора об отце с Теодорой, так же бесспорно был рад помочь Йоке в поисках сына и даже вёл себя раскованнее обычного, лёжа с Джоном на траве в тот день. Но всё это очень быстро сменяется стандартным образом жизни так, что мужчина не успевает привыкнуть к друзьям. Он будто смирился с тем, что это судьба, его привычный уклад. Что, как бы хорошо ему не было в обществе новых знакомых, его место в резервных войсках и он до самой смерти будет не жить, а существовать, даже не пытаясь что-то исправить. Насильно ведь мил не будешь.       Фридрих однажды пытается убедить себя, что у него теперь есть друзья, но это не слишком ему удаётся, когда он вздрагивает от крика сослуживца, возвращаясь из таких удобных и комфортных мыслей обратно на грешную землю.       «Недостаточно хороши для тебя, чтоб разговаривать с нами, а?! Золотой мальчик из высшего общества…»       А отсутствие нецензурной лексики в немецком этого солдата компенсирует его удар ногой под дых. Фриц, восстанавливая сбитое дыхание и озлобленно кося взгляд на толпу своих «товарищей», думает о том, что пора бы стать немного собраннее. Его ведь не любят далеко не только из-за заиканий.       Блумхаген в своих глазах всё ещё ничтожество, которое не стало вдруг выглядеть так, словно у него появились друзья. Он не знает, нормально ли это — ненавидеть почти всех и себя в том числе в двадцать три, но, кажется, уже давно это чувствует.       Однако в один из ни чем не примечательных дней случается то, что всё-таки заставляет Фридриха почувствовать нечто помимо одиночества и подавленности.       Лоуренс, сидя в кресле, курит нервно. Видно, спешно размышляет по поводу какого-то серьёзного вопроса с далеко не весёлым выражением лица.       — Мне… д-дейст-твительно стоит быть здесь? — сам Блумхаген по собственным ощущениям переживал гораздо сильнее Лоуренса, что приводило к более частым заиканиям. На самом деле Фридрих очень стыдился этого речевого дефекта, просто, что неудивительно, со временем привык не обращать внимание на вещи, которые невозможно изменить.       — Если тебя не затруднит… Я не выношу одиночество. Мне постоянно нужно с кем-то говорить, а если совсем не о чем, то молчать. Молчать в одиночку тоже не переношу.       — А как же поговорить с ум-мным человеком? — намекнул блондин на разговоры с самим собой.       — Крайняя мера, которая очень скоро приобретает тоскливый характер.       Тот вечер для Фридриха был самым обыкновенным: мужчина сидел на каком-то ящике и, пиная камни, подыскивал причину отлучиться от толпы военнослужащих, что пили пиво и травили друг другу истории из жизни и анекдоты, от которых хотелось не то истерически ржать, не то застрелиться. Однако Блумхаген сохранял на лице предельное спокойствие, ибо не был настроен ни смеяться, ни плакать.       В конце концов почувствовал трение о собственное бедро. Наклонил голову. Нашёл чёрно-белую кошку с шелковистой шерстью. Не смог воспротивиться желанию посадить её себе на колени и обнять. Вскоре стало так тихо, когда самоустранились все природные шумы, из-за чего Фриц невольно вслушался в оживлённую дискуссию солдат.       — …забываете о возможности споить. Никогда не трахались по пьяни? Координации движений ноль, мысли путаются, полное расслабление. Мышц в том числе. Валяй что душе угодно.       — Вы, пидорасы, обсуждаете такую хуйню, что у меня нет никакого желания даже объяснять вам, что вы отмороженные извращенцы.       — Именно! Я ему и говорю, что спаивать — не вариант, потому что нормальные люди перед аналом клизму делают. А к этому появляются вопросы, если он так просто хочет…       — Не в этом дело, граф де Генерат! Нормальные люди не суют ничего друг другу в жопу, потому что кишка предназначена для того, чтобы инородное тело выходило оттуда, а не заходило внутрь.       — Отъебись, Оскар. Твоего мнения хоть кто-нибудь просил?       — Да чё вы так повернулись на этом месте? Из него говно выходит.       Примерно на этом моменте силы сдерживаться покинули Фридриха, и он чихнул так громко, что все птицы в радиусе десяти квадратных метров разлетелись в разные стороны. Сослуживцы как по команде повернули лица в его сторону. Блумхаген не был так уж расстроен, потому что тема, к которой они неожиданно перешли после анекдотов и историй из жизни, была, мягко говоря, не мёд в уши.       Спустя минуту все продолжили заниматься своими делами. Все, кроме блондина, коего покинула прелестная кошка. Безделье завершилось, когда Фридрих стал замечать за военными не самые приятные поступки и отчаянно выдохнул.       Если они начнут, то их мало что остановит. Тем более он сам, к кому в этом городе прислушается разве что хромая ободранная псина, которой больше не к кому идти, кроме как к Фридриху. Ну и Курт, возможно.       Сослуживцы делали это редко, но сейчас, видимо, снова вспомнили и решили повторить от такой же большой, как у Фридриха, скуки. Один из них встал и, изрядно поддатый, поплёлся в сторону дороги. Скоро блондин заметил цель путешествия: молоденькая брюнетка, только что вышедшая из своего дома, направилась вдоль по улице. Она была вынуждена обернуться на голос, когда мужик начал катить к ней до тошноты мерзко, волоча заплетавшимся языком в попытках крикнуть что-то вроде: «Эй, цыпа, не хочешь провести время с чертовски горячими парнями?»       Фридриху было так страшно, как будто это ему сейчас предлагали провести время с толпой горячих немецких солдат. Ещё паршивее было от знания, что если он вмешается, — пойдёт один на семерых, — его с большей вероятностью пустят по кругу так же, как эту девушку, чем из этого выйдет что-то дельное, не говоря уже о том, что в таком случае подготовит ему завтрашний день.       Брюнетка, увидя перед собой не самую лицеприятную физиономию, на секунду опешила, не понимая, как слинять и при этом не разозлить вооружённые силы захватчиков. Мужик подошёл к ней так близко, что было уже не сбежать. Всё происходило в метрах семи от Блумхагена, и он мог различать их речь.       — А ты непонятливая, да?       Девушка по тону собеседника понимала, что обстановка накаляется, но не могла ничего с этим поделать.       — А! Твою мать, ты не понимаешь по-немецки.       На этом всё могло бы закончиться, но, к сожалению, военный начал ещё более отвратительно показывать ей руками соитие с помощью жестов. Брюнетка, понимая, что ничего хорошего её не будет ждать в любом случае, поспешила развернуться и пойти быстрым шагом. В ответ на это солдат грубо схватил её за запястье и подтянул к себе. Сослуживцам было весело, чего они не скрывали и наблюдали за происходящим, искренне раззадоренные. Девушка сказала солдату что-то, по всей видимости, не очень приятное, а мужик тут же вспыхнул, покрывая её матом на родном языке, ибо английского не знал.       Он достал Бергман и выстрелил ей в висок как раз в тот момент, когда мимо шли Лоуренс с Дорой. Тело женщины, не успевшей вскрикнуть, почти бесшумно приземлилось на тротуар в лужу собственной крови. На стене остались бордовые следы вперемешку с, кажется, её мозгом. Теодора, отойдя от минутного шока, собиралась броситься на солдата с одной ей известным мотивом, но Лоуренс остановил её, отметив, что пьяные немцы могут забыть, что США всё ещё сохраняет нейтралитет.       Всё, что происходило дальше, текло словно во сне. Жизнь не стояла на месте, но Фридрих на время потерял возможность адекватно оценивать события вокруг себя. Очнулся уже на старом кресле в комнате, которую сняли Теодора с Лоуренсом.       Блумхаген так и не научился мириться с чужими смертями.       — А где… Т-Теодора?       — Даже не думала возвращаться домой. Ей, в отличие от меня, приятно общаться с «умным человеком» на природе. А вообще подозреваю, что может сегодня заночевать у Йоке.       Да, женщины, вероятно, эмоциональнее мужчин. Хотя Фридрих не мог быть в этом полностью уверен. Ему казалось, что за свою жизнь он плакал гораздо больше, чем та же Эйвери. Она сильная. А ему сейчас очень плохо, хотя со стороны, может, и не скажешь. На лице по-прежнему такая серьёзная мина, какую ещё нужно уметь состроить.       — Фридрих.       Блондин неожиданно для самого себя вздрогнул. Он с удивлением осознал, что никто никогда не обращался к нему по имени с таким пониманием и… добротой?       — Д-д… — рыкнул от раздражения, потерявший контроль над собственным языком, — Да?       Лоуренс как-то печально улыбнулся, глядя на эту сцену, и спустя пару секунд произнёс:       — Ты когда-нибудь убивал?       Блумхаген испытывал странные ощущения относительно этих слов. Он не ожидал услышать такой вопрос и одновременно с этим будто знал, что Баркли рано или поздно задаст именно его.       Примерно в этот момент Фриц понял, что не хочет возвращаться к работе. Не в этот день точно… Может быть, завтра. Парень понял, что не осмелится отказать Лоуренсу в такой мелочи как разговор и уйти. Блумхаген мог бы сослаться на плохое настроение, утомление или желание спать, но понимал, что плохо здесь всем. На войне теряют близких, видят разбои и жестокость, кровь и отчаяние все — от военных и журналистов до гражданских. Вопрос только в том, кто из них двоих к этому привык. Привык только Фридрих.       Верил, что привык, потому что слишком долго этого не наблюдал. Теперь он тоже хочет поговорить. На время сделать вид, что всё в порядке и уже закончилось. К тому же он считает Баркли хорошим человеком. На фоне тех, с кем ему приходится работать, даже слишком хорошим. Чересчур выгодное предложение, чтобы от него возможно было отказаться.       — Нет. — блондин ответил непривычно уверенно и задумался, расфокусированно глядя в пространство перед собой.       Когда он ненароком взглянул на Лоуренса, выяснилось, что тот уже смотрит ему в глаза. Фридрих почувствовал, что щёки горят, заметив, как терпеливо тот ждёт его слов и внимательно слушает. Отвёл взгляд.       Хорошо, что этого унижения больше никто не видит.       — Не мне решать, кому ж-жить, а кому мучительно умереть. Я думал, мне п-придётся убив-вать, когда продолжу дело отца, но так и остался ни на что не способной ун-нылой б-бестолочью.       Баркли поддержал разговор сразу же:       — Ты так ужасно шутишь или действительно напрашиваешься на лесть? Мне казалось, нет необходимости объяснять тебе, что людям в самом деле не стоило бы лишать друг друга жизни.       — Прости, я уж-жасно шучу каждый раз, когда пыт-таюсь делать это после долгого перерыва в общении… П-получается, я всегда ужасно ш-шучу.       Блумхаген ощутил ещё более сильный стыд. Он только что жаловался на жизнь человеку, который его уважает.       Впрочем, Лоуренс уловил, что в гостях Фридрих не чувствует себя, как дома, и решил добить его окончательно:       — Ты не представляешь, как трудно остаться человечным в твоём положении. Унылая бестолочь бы так не смогла.       Блумхаген непроизвольно прищурился, прикрыв ладонью красную щеку.       — Если ты п-пытаешься избавиться от моей б-бледности, то спешу уверить, что это абсолютно здоровый оттенок моего л-лица.       Лоуренс прыснул со смеху в кулак, и только тогда до Фрица дошло, что именно он сейчас сказал.       Какой дьявол вообще потянул его это озвучить?       — Ч-чёрт… Г-говорил же, что уж-жасно ш-шучу.       Ну… посыпался. Нужно держать себя в руках, чтобы людям не было неприятно от разговора с тобой и они могли понимать, что ты пытаешься до них донести.       — Да ну, я считаю, искромётно.       От таких шуток, впрочем, у Баркли подошла к концу сигарета, которую он скинул в пепельницу у окна. Продолжил:       — Бывал когда-нибудь на балах?       «Да я и с женщинами никогда не бывал» — хотел было заявить блондин на эмоциях от внезапной смены темы, но воздержался.       — П-признаться, нет. Родителям не до этого б-было. М-мне сейчас тоже.       — М-м… Может, оно и к лучшему. Слишком слащаво, вычурно и неискренне. Все преувеличивают во много раз свою красоту и любезность. Хотя это и отвлекает: никто не лезет за личные границы. Не знаю даже, хорошо или плохо, что такие мероприятия постепенно выходят из моды…       — Н-не могу ничего д-добавить, о балах только слыш-шал, и то мало чего.       — Понимаю, я не об этом. Хотел бы там когда-нибудь побывать?       Фридрих снова ушёл в себя для размышлений. Он не представлял, как могут быть хоть кому-то не приятны красивые женщины в не менее красивых пышных детализированных платьях, но вот своё неудобство в окружении большого количества людей Фриц представлял прекрасно.       — Думаю, не отходя от з-знакомых я бы провёл т-там несколько часов. Н-не только потому, что я не л-люблю любезничать с незнакомыми людьми… Я н-не умею танцевать. Петь, может быть, в-выходит, я не с-слышу себя со с-стороны, но танцевать…       Блумхаген не понимал, как был способен жить раньше без таких разговоров и был благодарен Лоуренсу за его нескончаемый поток мыслей. Почему-то именно сейчас молчать казалось неловким.       — М-м… У меня с этим полегче. Со всем: и с людьми, и с танцами. Знаешь, знакомиться я научить не смогу, но вот вальсировать… — посмотрел серьёзно в голубые глаза напротив.       Фридрих сглотнул.       — С-сейч-час.? — тише, чем до этого.       Теперь Лоуренс глядел вопросительно-удивлённо, и Блумхаген снова понял, что реплика вырвалась раньше, чем он успел того осознать.       — Сейчас в том числе.       — З-здесь? — ему даже не хотелось отказываться.       — Ну хочешь, покружимся посреди улицы. Думаю, у каждого случайного зрителя будут свои основания сказать нам пару ласковых.       Такое не очень нежное заявление привело Фрица в чувства, и он заново вспыхнул.       — Извини… Я-я… — начал было оправдываться, но Баркли перебил его.       — Не нужно, это ты меня извини. Я могу сказать что угодно, лишь бы поддержать разговор, и если ты не хочешь, не надо.       — Я хочу.       Лоуренс незамедлительно расплылся в ухмылке, отмечая, насколько красиво Фридрих звучит, когда уверен.       — Что же… начинать нужно с шагов.       И это было так чертовски правильно на фоне всего, что они видели и продолжают видеть до сих пор. Никто не стал бы задавать вопросов, почему два взрослых мужчины собираются заниматься этим ребячеством, почему не позвать Дору или Йоке, даже если бы не знали их планов — это то, что было необходимо обоим прямо сейчас. Тот, кто будет и дальше строить из себя хладнокровие, встретит сумасшествие так же неумолимо, как старость.       И Лоуренс как ни в чём не бывало рассказал немцу, какой ногой, когда и сколько шагов совершать; следующие десять минут наблюдал за тем, как Фриц топчет ковёр, стабильно раз в пять заходов выбрасывая вперёд левую вместо правой, стараясь, однако ж, запоминать теорию. Иногда поправлял Блумхагена, поясняя нюансы и отвечая на вопросы.       — На этом строится весь танец. Осталось запомнить, куда девать руки и на сколько градусов отклонять шаги, чтобы не просто ходить на месте, а вращаться. — причитал уже стоя рядом с блондином. — Предлагаю тебе побыть в роли женщины. Ни в коем случае не умаляю твоей мужественности, просто тебе будет легче всё понять и принять, пока я ведущий. Ты даже так будешь теряться и путаться, уж я-то в курсе.       — С-само собой.       — Кстати, сколько килограммов весишь?       — Н-не менее семидесяти…       — Логично. В таком случае будет больно… — предвкушая, скольких синяков на стопах ему будет стоить эта минутная слабость.       Подошёл к Фридриху почти вплотную и положил руку ему на спину. У того на лице возникло непонимающее выражение.       — Ну, чего как неродной?       — П-прости, растерялся…       — Не проблема. Клади правую на плечо, вторую ко мне в ладонь… Ох ты, у меня через десять секунд пальцы синие станут. Опусти полегче, я никуда не денусь.       Фриц выполнял просьбы по мере их поступления, привыкая к положению на ходу, в то время как Лоуренс получал какое-то мазохистическое удовольствие от того, что Фридрих, как оказалось, немного выше его.       — Под раз-два-три мне, честно говоря, спустя более десяти лет всё ещё танцевать гораздо удобнее, чем под музыку. Я — левой назад, ты — правой вперёд, подтягиваемся и топчемся, потом наоборот, всё по той же теории.       Фридрих в это время неосознанно заглядывался на выразительные аристократические черты лица своего неожиданного партнёра на вечер, не особенно вслушиваясь в его указания.       — Ну? — заметив замешательство немца.       — А..?       — С чего начинать?       — Т-ты правой назад, я левой…       — …Бедолага.       — Sch-Scheiße… — с чувством шикнул себе под нос.       — Du fluchst charmant! — наоборот стараясь привлечь внимание, — Aber ich schlage vor, wir kehren zur Sache zurück. — возможно, даже слишком томно.       Блумхаген был готов провалиться сквозь землю на этом же месте. Недовольно скосил взгляд, размышляя, с какой стати вообще начал вести себя подобным образом. Это всего лишь журналист, известный где-то за границей, о существовании которого он до недавнего времени даже не подозревал.       — П-правой вперёд иду я, т-ты освобождаешь м-место, двигая левую н-назад…       — Сообразил-таки. Готов?       «Нихрена», — пронеслось в мыслях, но озвучил, как тому научила жизнь, прямо противоположное:       — Ja.       Лоуренс принял к сведению, что блондин переходит на родной, когда нервничает сильнее обычного.       Начали с простейшего: прямые шаги, не требовавшие сосредоточенности и усиленной умственной деятельности. Пока Баркли циклично считал от одного до трёх, Блумхаген чувствовал, как именно шатен держит его: несильно, почти ласково, но надёжно.       — Какой же ты… деревянный. Немного плавнее, подгибай колени. — продолжал задумчиво озвучивать правки, наблюдая за Фридрихом, потому что мог себе позволить не следить за своими действиями. Баркли, в отличие от его трясущегося партнёра, можно растормошить в три часа ночи, и он сию же секунду идеально станцует что угодно, от пасодобля до румбы.       В очередной раз глядя в его зелёные глаза, Фриц понимал, что начинает чувствовать странную слабость, ранее не знакомую. Немец будто был готов здесь же расслабиться в его руках, и не просто готов, а с каждой секундой всё сильнее хотел этого. Становилось тревожно.       — …два, три… Знаешь, по одному из правил этого танца партнёрам необходимо смотреть в сторону, а не друг другу в глаза, но ты так сильно желаешь обратного, что я больше не собираюсь лишать тебя этой возможности.       Фридрих не понимал, что с ним творится, и ясно представлял, как контрастирует с собственной бледной кожей румянец. Эта жара совсем ни к чему, а они ведь ещё даже не начали.       — Х-хватит.       — Что?       — Издеваться н-надо мной.       — И в мыслях не было! — самым невинным тоном из возможных.       Когда Баркли предложил начать полноценный вальс, обучив партнёра шагам с наклоном, Фриц всё ещё невольно думал о том, насколько неестественно привлекателен Лоуренс Бенедикт Баркли. Харизматичен, никаких чертовых заиканий и теней под глазами…       — Здесь есть одна тонкость, чтобы не травмировать ничью ногу. Смотри, носок моей правой ноги стоит между твоих стоп, и, отступая, ты открываешь мне пространство для этой ноги. Мы чётко понимаем, кто куда собирается шагнуть…       Блумхаген ни разу за эти полчаса не вспомнил, что, по-хорошему, ему должно быть стыдно танцевать с мужчиной в женской роли. Лоуренс слишком располагал к себе и внушал чувство безопасности.       — Правой вперёд раз, левой назад два… Давай, раз, два… Да чёрт тебя! Твои шаги диктую, я — назад. — шатен даже ругался красиво, в результате чего на любые его самые резкие и жестокие замечания не возникало порывов обижаться. — Раз, два, три… — по-идиотски раскрыв рот, внезапно приобрёл выражение лица человека, нашедшего смысл жизни. — Ах ты ж… Hündin! Ты солдат, вас учили везде начинать с левой. А я думаю, с какого перепуга ты так тупишь…       — С-серьёзно.? Я в-вообще об этом забыл. А ведь п-правда…       Фриц, спустя двадцать минут репетиции уже полноценно кружась на месте, начал понимать, почему на него так действует эта ситуация. Едва ли кому-то вообще было до него дело хоть когда-нибудь в жизни: ни один парень в здравом уме не собирался строить с ним дружеские отношения, как ни одна девушка — романтические. Ни с кем из знакомых объятья не служили приветствием, матери он не был так дорог, чтобы она целовала его в лоб или темя на ночь; что уж говорить об отце. Фридрих скучал по прикосновениям, хотя и не был с ними знаком.       — Если у тебя мозжечка нет, ты так и скажи: я меньше придираться буду. Гни суставы, оловянный солдатик. На твоём месте должно находиться изящество. Раз, два…       Блумхаген практически перманентно пялился на Лоуренса и несильно вслушивался в его речь, так и не осознав достаточно жёсткого подкола, но, впрочем, пытаясь придать своим движениям бóльшую нежность.       — Отстаёшь. Я, безусловно, должен тащить тебя за собой, но не так явно. Старайся понимать мои прозрачные намёки чуть быстрее. Раз, два…       Неизвестно, изменилось ли что-то от этих слов, ибо Фрицу был неудобен такой быстрый темп. Со стороны было предельно ясно, кого десять лет подряд гоняли с плетью по однотипным элементам, а кого приобщили к этому только что.       — Вот оно: забегал взгляд вверх-вниз. Я знал, на что шёл. Не бойся отдавить мне ноги так сильно, у всех должны быть гордо подняты глаза и подбородок. Это всё вопрос тренировок — пихать ноги в нужное место, не глядя.       Тон Лоуренса казался парню чрезмерно собственническим. Будто он за этим простейшим правилом вальса прятал порочное «не отвлекайся от меня, я успел заметить, как ты мной заинтересован».       Блумхаген тряхнул головой, отгоняя эту неуместную мысль. Он даже не думал о причинах появления такой фразы у себя в мозгу, оставляя размышления на потом. Это Лоуренс просто… специфический.       — Ближе, Фридрих. Расстояние мешает. Дело в зажатости: я бы предложил тебе выпить, чтобы ты чувствовал себя раскованнее и двигался плавнее, но не знаю, как алкоголь действует конкретно на тебя. Раз, два…       Честно, немец думал, танец начнётся куда хуже. Всё происходило, как будто чем больше он сосредоточен, тем хуже показывал себя в вальсе. Мужчина обнаружил, что слабо чувствует дыхание Баркли у себя на щеке.       Фриц дрожал и хотел верить, что от холода, но кожа под руками Лоуренса буквально горела. Блондин опять витал в облаках, разглядывая уже чужие каштановые волосы, отлично уложенные. Потом перешёл на пухлые губы, отмечая их невероятно приятный цвет и соблазнительные движения каждый раз, когда мужчина начинал что-то говорить. Затем…       — …три, раз… Ты меня извини, Фридрих, но последний раз на меня так смотрели, когда хотели трахнуть.       Немец одёрнул руки как ошпаренный и, в попытках отойти, неожиданно для всех наступил партнёру на ногу.       — Ох! — Лоуренс вздрогнул от резкой боли в стопе, которая прекратилась не сразу, и так же отступил от Блумхагена.       — Я… Э-это… Ч-чёрт, и-извини… — Фриц буквально задыхался, — Der D-Dummkopf… — еле слышно себе под нос. — Я н-не расслышал, ч-что ты сейчас с-сказал.       — Хотел поинтересоваться, осознаёшь ли ты, как ведёшь себя рядом с Куртом. — Баркли врал так беззастенчиво, будто действительно верил в то, о чём говорил. — Неожиданно припомнил, как ярко ты реагировал на его слова при всей нашей «разведывательной группе». И наверняка каждый из сего разношёрстного контингента наблюдал то же, что и я, когда Курт протягивал тебе медальон. А мне стало интересно…       Не договорил.       Чёрт, если бы Лоуренс умел рисовать, он бы не упустил возможности запечатлеть то, что в данный момент видит.       — Если я должен узнать о тебе что-то новое, предлагаю сказать об этом прямо сейчас. — Баркли, по-видимому, предпочёл медленно сходить с обходных путей на что-то более прямолинейное и бесхитростное, но Блумхагену эти слова совершенно ни о чём не говорили.       — Я не хочу сказать н-ничего нового. Возможно, только попросить п-перерыв.       — М-м… Само собой.       Присели обратно на те же места, где до этого были.       Говоря начистоту, Фридрих абсолютно не понимал, что здесь вообще происходит. Не понимал самого себя и того, что мутит относительно новый знакомый.       — Что н-насчёт Курта… Я уже д-десять раз успел пожалеть, что слишком часто краснею.       Блумхаген всегда видел в Курте доброго человека, который не будет относиться к нему так же, как остальные. Блондин краснел, потому что одним спасибо выразить все свои эмоции не мог, хотя очень хотел.       За этим не стоит ничего… грязного.       — И какая же этому самая частая причина?       — Я н-не знаю. Знал бы, давно д-додумался до решения п-проблемы.       — Не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Всё ещё не желаю умалять твоей мужественности, но как часто ты краснеешь возле женщин?       — К-к чему это?..       — А перед парнями?       — Я не г-готов давать в-вам настолько откровенное интервью, Лоуренс Б-Бенедикт Баркли.       — А если серьёзно?       — Ты думаешь о влечении к парням чаще, чем следует. Может, не во мне проблема? — произнёс немец неожиданно хладнокровно без единого заикания.       Теперь уже Лоуренс выглядел не самым уверенным человеком на Земле.       — Смотря под каким углом взглянуть на эту ситуацию. — не растерялся. — Я готов расписать поминутно, куда ты в какой момент смотрел и на что это было похоже.       — Ты если р-решил учить, заверши начатое.       — Если я скажу, что меня смущает, как ты пялишься на мои губы, ты в это поверишь?       — Нет.       Фридриху в самом деле стыдно за то, что он открыто пялится на другого человека. Этого не видно только потому, что он научился изображать каменное лицо, когда необходимо.       — Я невольно думаю, что с моим телом что-то не так, каждый раз, когда ты вот так на меня смотришь. Причины моего поведения ясны, а вот ты… Не переводи стрелки и будь добр ответить, что за этим стоит.       — Я…       И Блумхаген вспомнил, что чувствовал всего пару минут назад. Он давно не ощущал себя таким беспомощным. Он в целом давно не находился в такой неудобной ситуации.       Ещё ярче он стал испытывать всю эту гремучую смесь из разного рода эмоций, когда Лоуренс как-то незаметно для Фридриха поднялся и заявил:       — Я не собираюсь держать тебя здесь всю ночь. Думаю напоследок дать один совет, а дальше делай, что хочешь. Ты знаешь, что я иногда умудряюсь вести себя так, что сам бы на чужом месте… не оценил. — вышел к свободному месту и жестом подозвал к себе блондина. — Не буду больше давить.       — Oh mein Gott…       Когда Фриц подошёл к Баркли, произошло то, чего он ожидал меньше всего. Немец подозревал, что тот покажет ему какое-то движение, может быть, в очередной раз пошутит, да хотя бы протянет мизинец для примирения.       Но он сделал не это.       От поцелуя с мужчиной Блумхаген, впрочем, тоже ожидал чего угодно: что это будет грубее, чем с женщиной (как будто ему есть, с чем сравнивать), что командовать определённо будут им, потому что Фрицу уже за двадцать, а он до сих пор не научился отстаивать свои личные границы и, как выяснилось, в теории к нему способен подойти и вот так схватить любой прохожий. Но в реальности оказалось, что сейчас Лоуренс вёл себя аккуратнее и мягче, чем за все дни от знакомства с ним до настоящего времени вместе взятые.       А ещё вечер не переставал преподносить сюрпризы, потому что, не успел шатен отстраниться от Фридриха, как домой вернулась Теодора. Немец не видел этого, ибо стоял к ней спиной. Баркли же посмотрел в глаза Эйвери с некоторой долей самодовольства, в чём сам бы себе не признался ни при каких обстоятельствах и чего Блумхаген тоже никак не мог заметить.       Фридрих развернулся к девушке и рвано выдохнул, Дора смотрела на всё это невменяемым взглядом стеклянных глаз, Лоуренс с понимающим выражением лица пожал плечами.       Оставалось несколько секунд до того, как они начнут задавать друг другу вопросы.