Гадкий утёнок

      IEM Dallas. Долгие, мучительные часы ожидания от матча до матча. Раскрошенное на кусочки сознание, что покрылось ледяной корочкой после проигрыша в финале Betboom Dacha. Фавориты турнира провалились — как печально.       Все были уверены — в США ребятам точно повезёт. Они в форме, они заряжены. Парой слов — готовы рвать и метать. И шли они к этому достаточно уверенно, пока в полуфинале всё не посыпалось. Снова.       За эти дни, проведённые на турнире, Мирослав уже успел возненавидеть абсолютно всё вокруг. Давно хотелось вернуться домой, в Белград. Но даже идеи о скором возвращении разбивались в пух и прах — пробыть там удастся недолго, ведь скоро BLAST в Лондоне. Опять перелёты, опять съёмки, опять… Косые взгляды, мерзко-слащавые улыбки, натянутые до ушей, сбитый режим, постоянный шум, — каждая из этих вещей встревала в горле непроходимым комом, который хотелось поскорее сглотнуть и запить чем-то тёплым, родным.       Хорошо, ладно, это всё можно стерпеть… Косые взгляды? Что ж, привыкли. Наиглупейшие улыбки, которые, очевидно, фальшивые и существуют лишь под биркой дружелюбия? Каждый турнир так. Режим? Ничего не поделать, часовые пояса не изменить. Можно выпить кофе, на крайний случай, если прям совсем плохо с утра. Шум? Ну, с выкриками Данила смирились, значит и тут перетерпим. Хотя, где-то у себя в голове Мира отмечал, что лучше бы он целый день слушал боевой клич Донка, нежели монотонный, непрекращающийся гам от толпы людей, бродящих по этажу. Этот шум был невыносим настолько, что даже беруши не спасали уставшие барабанные перепонки и гудящие от мигрени виски.       Мирослав с ужасом вспоминает, как поздним вечером собирался пройтись по отелю, дабы освежить голову после изнурительных тренировочных игр. Вышел из номера, защёлкнул дверь, набрал полные лёгкие застоявшегося воздуха и… Ошарашенно раскрыл глаза в недоумении. По этажу стоял странный, совершенно непонятный запах, который было трудно описать. Было похоже на свежие помидоры и листья чая вперемешку, только очень-очень противные. Настолько непривычные, отталкивающие, что лицо тут же кривилось от неприятно-предчувствующей дрожи по телу. После этой ситуации Мира решил, что выходить из номера ему не так уж и хочется. А на следующий день и вовсе узнал, что это кто-то из команд периодически курит травку — днём и вечером. Ахуенный турнир.       Долгое-долгое время Мирослав думал, что такие противоречивые чувства от IEM'а только у него. Что, может, это он какой-то поехавший, зажатый социопат, который незаметно пытается прокрасться из своего номера в практис, лишь бы не попасться никому на глаза, лишь бы не терпеть неугодных ему незнакомых людей. И он действительно был твёрдо в этом уверен, пока в один момент дверная ручка не щёлкнула противным звуком, отскакивающим от стен.       Мира рефлекторно потянулся к кнопке выключения компьютера и уже собирался оправдываться, почему же он сидит в практисе в такой поздний час, особенно после их проигрыша против команды Виталити. Однако, при взгляде на дверной проём, приоткрытый совсем на чуть-чуть, паника тут же улетучилась. Заметив знакомую русую, слегка растрёпанную макушку, Плахотя тут же расслабился.       Да, не одному ему тут было всё противно, отталкивающе, мерзко. Данил тоже не мог ничего здесь принять, а особенно — свою игру. От этого он всегда был на взводе, нервничал и уже чуть ли не выдирал себе клочки волос с головы. Он заметно притих, по сравнению с другими турнирами. Было ощущение, что он сжался до крошечных размеров и спрятался в чужой тени, далеко-далеко от зрительских глаз. Специально или нет — этого уже никто понять не мог, да и не хотел понимать. Иногда Драконам не хватало их обычного, громкого заводилы Донка, который своей пылкостью заряжал всю команду. Мирослав даже стал обдумывать такую мысль, что, может, ему влетело всё-таки за выкрики? «Если это так, то это просто отвратительно,» — Пронеслось в голове у Плахоти.       Теперь же все раздумья были забиты совершенно иным — для чего Данил сюда пришёл? Ещё и так поздно. — Все уже, наверное, спят, — Как можно тише пробубнил Мира, неловко наклоняя голову в бок. Он не мог разглядеть лица сокомандника в этой полутьме, так ещё и тень от волос загораживала самое важное — глаза.       Пару секунд Крышковец просто стоял, не двигался, после повернулся к двери и захлопнул её. И снова тишина. «Почему он молчит?» — Мира дальше наклонял голову, уже чуть ли не укладываясь на собственное плечо. Ни под каким ракурсом не получается разглядеть. Чёрт. — А ты… — Карие глаза растерянно блеснули в свете ночного города, что стоял за широким панорамным окном, — Что тут делаешь?       Снова Мирослав ожидал ответа. И снова его не последовало. «Да что с ним творится?» — Мурашки волной прошлись по заледеневшему телу. Никто никогда не подумал бы, что главный страх Зонтикса — это притихший Донк. Не разберёшь, что у него в голове, что он думает… А он вообще вменяем?       Тяжёлый вздох ударился о белоснежные стены комнаты. На удивление, на этаже было тихо, а вот на улице… По-прежнему ходили фанаты, что-то кричали. Им даже разрешили в зале пить пиво, вообще по кайфу, как «хорошо» живётся.       За окном отдалённо что-то мелькнуло, а свет отразился полосой по помещению. По стенам, по полу, по лицу Данила. Быстро, буквально миллисекунда. Но этого времени вполне хватило, чтобы взгляд тут же зацепился за мокрые щёки, что переливались и блестели в плавных лучах.       Странное беспокойство топором ударило по черепушке Мирослава, заставив его вскочить с кресла. От резкого и неожиданного скрипа петель Даня зашуганно вздрогнул и отступил назад, слегка качнувшись от слабости в коленях. Взъерошенные волосы тут же намагнитились на дверь и приподнялись чуть вверх, точно как шерсть у кота.       Руки отчаянно задрожали от напряжения. Бесконечный поток мыслей, борющихся за главенствующее место в голове, тут же отрезвил Мирослава. Кто обидел? Что такого сказали, чтобы довести их младшего игрока? Или ударили?       Подойти ближе было банально страшно. Нет, конечно Донк не кусается. Скорее не хотелось его спугнуть, ведь редко увидишь Данила настолько открытым.       Кто-то может сказать, что он всегда открыт, эмоционален. И этим, к слову, многих раздражает. Не все готовы выносить громких, неугомонных людей, из которых энергия льётся через край, словно они не пьют энергетики, а вкалывают их содержимое себе в вены. Трудно сказать, что Данил был из такого разряда. Может он и светится весь, будто солнышко посреди угрюмых туч, но при этом не может позволить потерять контроль над собой, над эмоциями.       Он не может позволить себе плакать.       В этом плане Даня отчасти завидовал тому же Соколову, который так растрогался на турнире в Катовице, что начал плакать при поднятии трофея. Искренне, от радости, от гордости. Сам по себе Дима очень чувственный, хрупкий человек, но он и не скрывал этого. Данил так не может — он лучше замкнётся в себе, затихнет, спрячется от чужих глаз и будет нашёптывать себе, какой он плохой и где же он проебался в этот раз. И редко кто подходил к нему, каждый пытался не нарушать его личное пространство. Ведь это было совершенно бесполезно. Данил не услышит, Данил будет беспокоиться, Данил будет переживать ещё больше, пока окончательно не разорвётся сердце от собственной желчи.       А Мира и не знал, что в таком случае сказать. Начать жалеть — определённо не самый лучший вариант. Такой самокритичный человек, как Крышковец, просто не вытерпит этой пытки и лопнет от стыда. Ругать и кричать, чтобы он собрался — ещё более рискованная идея. Хороший план, если ты хочешь оттолкнуть от себя хорошего друга и тиммейта. Надёжный, как швейцарские часы.       Остаётся только — поддержать. Тут всплывает назойливый вопрос — как? Подобные ситуации всегда ставили Мирослава в тупик. Он сам не знает, что чувствует, а тут ещё говорить об этом кому-то другому, пытаться их растолковать. Звучит как невыполнимая работёнка. А что сказать человеку, который сам всегда всех поддерживает и задаёт командный дух?       Про себя Мира говорит, что ему «не хватает словарного запаса». Какой к чёрту словарный запас? Нужно говорить от души, верно? Как сердце велит, не иначе.       Плахотя делает глубокий, судорожный вдох, и только собирается разомкнуть губы, дабы сказать какую-то банальную чушь в стиле «всё будет хорошо», как тут же чужая голова упирается ему в грудь. Мягко, не толкая. Так неловко и наивно, будто к нему прильнул не человек, а плюшево-пушистый крольчонок.       Казалось, будто в это мгновение Мирослав и вовсе перестал дышать. Сердце бешено стучало по рёбрам, отдавая эхом по телу. Не только его, но и чужое. Маленькое, но такое громкое, отчётливо слышимое. Горячее и влажное от слёз дыхание ошпарило кожу кипятком даже сквозь футболку.       Сама ситуация представлялась в голове… Сказочной. Нереалистичной. Может, это вовсе сон? Конечно, Мира уже обнимался с Даней, прощал и не отстранялся от приливов неожиданной тактильности. Но не настолько близко, не настолько долго.       Опустить голову было страшно, словно при чужом взгляде Данил растаёт, как сахарная вата, и пропадёт навсегда. Будто он — это сон. Даня в целом весь нереальным кажется, не от мира сего. Другим совершенно — тёплым, мягким. Ему просто не позволительно жить в этом мире — растопчат ведь, сломают, разорвут на куски и съедят. По-животному дико, мерзко, даже не подавятся.       Из длительного транса Миру вывели лёгкие движения перед ним. Ритмичная дрожь хрупких плеч, отчаянное покачивание из стороны в сторону и тихий, еле слышимый всхлип. Тут Плахотя не выдерживает и опускает голову, но толком то ничего и не видит, кроме лохматой макушки. — Меня будто смешали с грязью, — негромко, даже хрипло после длительного молчания произносит Данил, — Я ебучий мусор. Ну, реально гадкий утёнок, лучше не скажешь. — Всего один турнир, Дань, — Теперь Мирослав понимает, в чём дело. Кладёт ладонь на чужое плечо, подмечая про себя то, какое оно всё-таки маленькое. Умещается в одной ладошке. — Вот именно, что целый турнир, — Переходит на шёпот, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Ну, ты серьёзно? Да вспомни какие тут условия для игры были. Постоянно приходилось грелку поближе держать, — И действительно, Мирослав уже подмечал тот факт, что здесь до безумия холодно. — Похуй, Мирик, — Крышковец слабо сжимает ткань чужой футболки в руках. Легонько, лишь перебирает её в пальцах, словно ему нечем было себя занять, — Почему-то другим же было нормально. — Не сказал бы, — Скептично хмурое лицо — просто базовая эмоция Мирослава. И сейчас он показывает её вновь, — Многие отыграли так себе, если честно. «А страдаешь только ты» — Так и хотелось добавить, но он сдержался. — Если бы я включился на Дасте, то мы бы были в финале, — Но Дане всё равно. Всё равно, что совершать ошибки — это нормально. Он ведь человек, не робот. Но горькая досада засела глубоко внутри, выжгла кровоточащую дыру в груди. Она увеличивалась, плыла, задевая внутренние органы, будто опухоль. Да, это она и есть. Опухоль под названием «самоненависть». — Всё нормально. Никто ведь тебя не винит, — Мира легонько по спине поглаживает. Еле дотрагиваясь, очень медленно, осторожно. А сам изнутри дрожит весь, горит, крошится. — Я виню, — Отрезает Крышковец, прерывисто выдыхая накопившееся напряжение. Он просто не может. Не может терпеть, не может держать спину ровно, не может сдерживать слёзы.       И если ему страшно, то Мире страшнее раз в сто. Паникует изнутри, боится сделать что-то не так, ранить, обидеть, задеть. Данил кажется ему таким хрупким, лёгким. Хватит одного столкновения, чтобы разбить его вдребезги.       И что-то ведь щёлкает в голове, срывает замки с черепной коробки, когда Мирослав наконец набирается смелости, подносит холодные, слегка грубые ладони к чужому лицу, прикладывает к щекам, заставляя поднять голову вверх. А сам смотрит, встречается взглядом с уставшими, бездонно одинокими тёмными глазами. От слёз они казались ещё больше, чем обычно, но от этого не теряли своей изящности и нежности. Первое, что подмечает для себя Мира — у Дани длинные ресницы. У Дани по-нелепому глупый шрамик-отметина на щеке. У Дани широкие, густые и очень выразительные брови. У Дани крупные и бледные губы, которые были искусаны и ободраны от постоянного стресса и нервов. У Дани много всего, что Мирослав считает идеальным, по-своему красивым.       Он заглядывает в эти заплаканные глаза, сводит брови, хмурится. Очевидно, понимает — а сам он ничем Донку не может понравиться. Мира далеко не такой. Он не идеальный. От этой мысли сердце болезненно скрипит, словно само уже хнычет навзрыд.       Завороженный Данилом, Мира уже не отдаёт отчёт в своих действиях. Отрывает одну руку от щеки, нежно поправляет пряди волос с чужого лица, второй рукой, а именно большим пальцем, легонько поглаживает.       Когда мысли забиты бестией в виде бешеного рифлера, у Миры возникает лишь один вопрос: «почему такие красивые люди не любят себя?» — Мирик? — Тихонько шепчет Крышковец, совсем растерявшийся от касаний. Особенно к его лицу. Особенно от Мирослава.       А тот всё залипает. Не может оторваться, водит взглядом, изучает. Глаза сами застревают на бледно-персиковых губах, сразу тускнеют, как будто под гипнозом. Мирослав больше не думает. Он отключает мозг, опускается ближе к Данилу, аккуратно накрывает чужие уста, полностью податливые, совсем не сопротивляющиеся. Подтягивает Крышковца ближе, боясь упустить каждую секунду, и уже наглеет, покусывает пухлые губы, желая ими напиться сполна. Данил, кажется, только больше тает от этой грубости, своеобразной власти над ним, но чувствует себя совсем неумелым в этом деле, не хочет всё испортить.       Мирослав не играется с ним долго — мир тут же бледнеет, когда он снова берёт себя в руки. Смотрит уже не ласково, а растерянно, совсем по-щенячьи. — П-прости, — Сглатывает он, пытаясь уловить хоть что-то на эмоциональной палитре Данила.       А сокомандник лишь ухмыляется наблюдая этот потерянный взгляд, слыша этот обеспокоенный голос. Понимает — Мирославу не всё равно. Также тянет руки к нему, но уже к затылку, обвивает ладонями и наклоняет к себе. И в этот момент они ощущаются так близко друг к другу, что, казалось, ближе уже некуда. Соприкасаются носами, дышат друг другу в губы горячими, судорожными порывами воздуха. — Ты не виноват, слышишь? Ты делал всё, что в твоих силах. Я знаю это, — Мирослав глядит на него влюбленно, точно потонувши в нём. — А как же «donk отыграл свою худшую карту на LAN-турнире в карьере»? — Данил спрашивает это уже не от безысходности или отчаяния, а из чистого, наивного и детского интереса. Он больше не выглядит подавленно, не терзает себя, не убивается. Смотрит с надеждой, как будто сам уже желает спасения от своих же угнетающих мыслей.       Мира некоторое время думает, вспоминает эту картинку со статистикой Донка за матч и, конечно, эту никчёмную надпись. — А кому на это не плевать? — Наконец выдыхает он, — Чушь собачья. Даже так, твои способности лучше, чем у большинства киберспортсменов. — Боже, — Крышковец сгибается, заливается искренним смехом, тыкается макушкой в грудь напротив, — Ты такой влюблённый дурак. — Нет, Данёк. Просто это факты, — Мирослав важно кивает, сам не понимая, воспринимать ему эту часть разговора как шутку или же…?       Но Данил лишь сильнее смеётся, по большей части от серьёзности на лице тиммейта, обвивается вокруг крепкой шеи, тыкается носом, наконец выдыхает: — Спасибо.       Благодарит, сам не понимая, за что конкретно: за поддержку, за внимание, а может за любовь? За то, что Мира принимает его таким? Таким, каким его не любят и презирают многие. Принимает его самим собой. Принимает его не слащаво-фальшивой звездой-Donk'ом, а настоящим — Данилом Крышковцем. Таким, какой он есть.