Реальность

Последнее, что хотелось знать о смерти своей матери — это тот факт, что ее убили.  Убили, потому что он не защитил.  Убили, потому что его не было рядом.  Убили, потому что он не смог.  И, когда ты не сдержал свое обещание, когда не выполнил свой единственный долг, когда смысл твоей жизни потерян, когда ты даже каким-то образом умудрился нарушить сделку, которую сам же и создал, единственное, что кажется разумным — это убрать помеху с пути.  Убрать себя.  Ах, да. Женя уже пытался это сделать. Вот только не смог. Он не смог даже убить себя. Но во второй раз обязательно должно получится.  Однако Вильгельмина с этим не согласна.  Именно поэтому она сейчас буквально навалилась на Женю, пытаясь того сдержать. Минут десять назад он разбил пустую бутылку ликера, до этого заверив Мину, что та может спокойно идти в душ, что ему нужно просто полежать в тишине. Так-то его слова звучат по-детски глупо и верить в них было бы крайне наивно, но Вильгельмина почему-то поверила.  Несколько дней назад Женя обратил внимание на то, что его равнодушие к окружающему миру возросло и возросло настолько, что порой он сам себя не узнает. Например, он все ещё помнит о совершенной сделке с Горьковской, но все же влепил ей пощечину тогда на крыше, после чего даже не коря себя за это. Он также стал холоднее относится к своим принципам, которым ранее непоколебимо придерживался: больше ругается, игнорирует чувства других, врет. Громов спокойно наврал лучшей подруге о том, что не будет себе вредить, и ничего себе внутри не высказал, по типу «так было нужно», «потом извинюсь», «это был необходимо».  Нет. Это было абсолютно и полностью его решением, которое ничего бы не изменило, стань оно несовершенным.  Но он соврал.  Сорвал единственному оставшемуся родному человеку. Соврал лучшей подруге. Почти старшей сестре.  И ему на это плевать.  Плевать на ложь и на чувства женщины. И даже это его равнодушие нисколько его не пугало.  Все, что ему нужно сейчас — это тот чертов осколок, до которого он сейчас пытается дотянутся.  Ему нужна кровь. Нужна боль. И, желательно, смерть. Разве он многого просит? — Блять…прости. Женя не успел осмыслить слова Мины, как мир стал погружаться во тьму.  *** … Сон.  Такой славный сон.  Теплые лучи свободно проникают в квартиру сквозь открытое окошко. С улицы слышны счастливые крики и смешки девушек и юношей, мальчиков и девочек.  Женя сидит на краю дивана и, хмурясь, смотрит то подкинутые карты, то на свои. У него на плече уместился подбородок M:&/. Мальчик беспрерывно пялился своими глазками-блюдцами на Женькины масти, будто впервые их видя.  — Не дави так на плечо.  — Пг’ости.  С другого конца дивана вбок свешивалась L&»/\. Она во всю улыбалась, закусив нижнюю губу, и смотрела в свои карты горящими глазами.  Перед тройкой стоял кофейный столик, а за ним сидели родители. Л/\РиС/\ медленно потягивала свой кофе со спокойной улыбкой на губах, а рядом сидел D¡№/\, сложив ноги по-турецки и с абсолютно непроницательным лицом — оно у него всегда такое, когда он играет в карты, и потом пойди пойми, о чем он думает.  — Да блять…я больше…— Начал ворчать Женя.  — Никогда не буду играть в эти долбаные карты, — закончили за него родственники.  — Жень, — пролепетал М:&/\, — а что значит карта короля у тебя тут? Я забыл.  Л&»/\ резко и громко засмеялась, мама захихикала себе в ладошку, а папа спрятал улыбку под карты. Громов с силой зажмурил глаза и медленно выдохнул.  — Может уже все? — Жалобно протянул Женька. — Ну я итак, как всегда, проиграю.  Папа тепло улыбнулся.  — Неа, играем.  Парень перевел взгляд на маму, прося у той милостыни.  — То, что твои карты известны соперникам, ещё не означает, что ты проиграешь.  М:&/\ издал булькающий звук — мальчик часто неосознанно такое делает, прежде чем расплыться в кривой улыбке.  — Ага! — Подскочила вдруг Л&»/\, уперевшись руками в спинку дивана, чтобы видеть старшего брата. — Давай, Жень, не отчаивайся! Ты сможешь! *** Давненько Вильгельмина не была в театре. Последний раз она была здесь более двадцати лет назад, да и даже тогда была в спешке, из-за чего не удалось особо сильно наглядеться на огромную сцену и порхающих балерин.  Женщина так быстро вылетела из квартиры, что все ещё мысленно находилась там, в квартире, мешая Жене поранить себя. Всю дорогу до театра она винила себя, что ушла — она серьезно бросила своего друга в приступе? Но эти тревожные мысли пожирали другие: «Ты ему навредишь» «Лучше держатся подальше» «Ты опасна» Оказывается, сглатывать слюну не так просто.  «Спокойно…с клоуном ему будет легче и безопаснее» Мина подкралась к двери, из щели которой выступала полосочка света, и слух уловил это родное душе «И..раз! Два! Три! Раз!». Она глубоко вдохнула, прикрыв глаза.  «Мама Папа знает лучше» Выдох, толчок вперед, и вот яркий свет уже охватывает и тебя.  Глаза сразу ловят другие голубые, а за ними и яркую улыбку.  — Вильгельма! Дорогая! — Алексей подхватывает руку Мины и оставляет невесомый поцелуй, — как я рад тебя видеть! Ро улыбнулась уголками губ и, в этот раз, искренне. С Алексеем они знакомы давно, лет так пятнадцать или больше. Женщина не имела возможностей оплачивать школу гимнастики, поэтому ходила в бесплатную, что находилась через дорогу от платной. Они с мужчиной часто пересекались по пути из школы, затем встречались взглядами на соревнованиях, а ещё спустя время Алексей первым подошел познакомится, когда узнал, что Мина выиграла первое место в окружных соревнованиях, в то время как сам занял третье. И какого же было его удивление, когда юноша узнал, что на дорогу девушка тратит около часа, что живет она далеко не в центре, что у неё нет личного тренера, а на занятиях в бесплатке они учатся колесу и шпагату.  Их сложно назвать друзьями, но они точно не чужие друг другу.  — Благодарю, за такой теплый прием, и что позволил мне по своевольничать. — Для Алексея не жалко красивых слов.  — Всегда «пожалуйста», дорогуша! Театр всегда тебе рад, — мужчина достал из кармана связку ключей и передал Мине, — закрой потом за собой, до встречи.  Балетмейстер махнул рукой на прощание и бесшумно скрылся за дверью.  — Что ты здесь делаешь? Ах да, куколка.  Казалось бы, прошло чуть больше тридцати часов, а Надежда Горьковская уже во всю тренируется. Но, встретившись с девушкой взглядом, Мина уже не была уверена, что перед ней стоит Надя.  Холодный, бесчувственный взор изумрудны глаз не просто смотрел, а видел насквозь, пронизывал душу страхом, но страхом чего?  Неизвестности?  Предстоящей опасности?  Или всем сразу?  Вильгельмине казалось, что перед ней стоит не девушка, а настоящий хищник. Хищник, давно заметивший добычу и знающий, что добыча заметила его. Вот только женщина сама отнюдь не травоядная. А теперь вопрос жизни и смерти:  какой зверь нападет первым? Ро готова была уже оскалиться, обнажить зубы да так, чтобы слюни текли на перебой, чтобы ее зрачки опасно расширились, а когти впились в пол. Как же она обожает это чувство.  Азарт.  Но азарт не перед выигрышем или проигрышем денег, а перед настоящей опасностью.  Перед жизнью и смертью.  «Как обычная девочка может навредить?» Поверьте, вы плохо знаете людей.  Мина прожила всю свою жизнь в темных щелях и пыльных углах, в самых дальних комнатах странного заброшенного дома и пугающем лесу. Она видела своими глазами, как ангелы высмеивают людей, как змеи боятся мышей.  И как маленькие девочки убивают взрослых.  Гимнастка облизала пересохшие губы.  Вдох. Выдох. Вдох… Она здесь не за дракой. — С сегодняшнего дня и до следующего выступления я буду твоим тренером, — голос был по-лживому спокойным.  Надежда пару секунд молча смотрела на гимнастку, а затем выдала безжизненным голосом: — Хорошо.  Стоп. Что? Наверное, впервые за несколько лет, Вильгельмина почувствовала абсолютную пустоту в голове. На Наде не было ни тени какой-либо эмоции, ни одного знака, что дал бы подсказку, за какой рычаг дергать. Её нельзя было назвать уставшей или вымотанной — она не дергалась — стояла прямо, но не напряжено: все мускулы лица расслаблены, однако глаза не прикрыты. Вильгельмина сглотнула вязкую слюну.  — Итак, — она резко развернулась, чтобы   подойти и облокотиться о стену позади. — Удиви меня.  Мина расслаблено привалилась к стене, зарыв потные ладони в карманы, и начала перебивать у себя в голове всю информацию о Горьковской, которую только знает.  — У…дивить? — Неуверенно сказала Надя. — Что это значит?  Мина прищурилась.  — То и значит.  Горьковская опешила, нервно переминаясь с ноги на ногу.  Роли поменялись местами. Мина ведет.  — Что для тебя значит балет? — Нарушила женщина тишину.  — Балет – это музыкально-театральный жанр, в котором…— Начала тараторить девушка, но остановилась, когда Вильгельмина подняла руку.  — Мне плевать на определение, — она оттолкнулась от стены и за два шага преодолела разделявшее их расстояние. — Что ты чувствуешь, когда танцуешь?  Балерина резко втянула воздух. Вильгельмина грозно возвышалась над девушкой, смотря прямо в её зеленые глаза. В отличии от прошлых разов, в них больше не было злобы или отвращения, но и не появилось чего-то нового. Дожидаясь ответа, гимнастка размышляла на что похожи глаза Горьковской: лес или горы, поросшие мхом? — Я…— Её голос отчего-то стал хрипловатым, а закончила она и вовсе шепотом. — Я ничего не чувствую.  Обычно Вильгельмина слышала подобные фразы от себя, но не от окружающих, поэтому на минуту застопорилась, но быстро взяла себя в руки.  — Как по мне, — она сделала пару шагов назад, — ты наоборот источаешь потоком эмоций, что, скорее всего, и делает тебя особенной.  — «Особенной»?  — Ага.  Говорить что-то разумное, рассуждать без шуток, копаться в собственных словах — все это всегда было непросто для Мины. И в какой момент своей жизни она вдруг стала воспитателем? — Я видела запись твоих выступлений. Ты везде будто бы…сдерживаешь себя? Только один раз ты поддалась эмоциям, но затем снова превратилась в куклу.  Горьковская смотрела на женщину непроницаемым взглядом. Словно, она её и вовсе не слышит.  — Ты часто теряешь самообладание, а осознав это, тушуешься, как будто бы делаешь что-то незаконное.  Внезапно Мину как током прошибло. Она снова сократила дистанцию и зашептала: — Кто тот человек, что бил тебя в твоем же доме? Ответ на самом деле был не нужен. Гимнастка вспомнила свои годы, вспоминала все свои тренировки и тренировки балерин, за которыми она в детстве с Ландышем подглядывала.  Глаза девушки округлились, и она громко сглотнула.  — Ты. Ничего. Не. Знаешь.  Слова сочились ядом, но Вильгельмина и не думала боятся. Наоборот. Становится интересно.  — Но обе знаем, что это не так, — ее губы дрогнули в полуулыбке. — И мы обе понимаем, что я ничего не забуду. Рот Нади исказился в оскале, а взгляд стал острым, как лезвие ножа.  Вильгельмина в душе уже потирала ладони в ожидании надвигающейся бури, но…девушка молчала. Не было ни злых матерных оскорблений, ни ударов, ни проклятий, а через пару секунд взгляд балерины и вовсе стал спокойным.  Нет. Не спокойным.  Мертвым.  Но с чего вдруг? Мина задела настолько сильный триггер, что защитная реакция Нади внезапно сломалась? — Чем мы сегодня займемся, тренер? Вильгельмина сделала пометку в голове, что была права: Надя подавляет эмоции.  Вот только…Они в комнате совершенно одни. Зачем ей это делать?  Женщина перевела взгляд на черную камеру видеонаблюдения, что прикреплена в углу зала.  А может, они здесь и не одни.