Тот, кто дарил ему звёзды

Битва грохочет огнем и металлом, искрится слепяще стальным, золотым и черным, кипит дымящимся ихором, клокочет тысячами смертей. Азирафель старается не убивать, но его самого пытаются убить слишком часто, чтобы можно было твердо стоять на этом намерении. Нимбу требуется время, чтобы напитаться силой после очередного взрыва, и волей-неволей приходится пускать в ход меч. Азирафель чувствует движение за спиной, стремительно разворачивается, рассекая грудь и наполовину почерневшее крыло мятежника… отводящее от него удар чужого клинка. – Рафаэль… – имя застывает на языке, непроизнесенное – непроизносимое – лишь губы шевелятся беззвучно и беспомощно. Рафаэль, который был весь соткан из любви и света, который дарил Азирафелю звёзды – маленькие и теплые, они совсем не обжигали рук – и который сам сиял, подобно звезде. Который – Азирафель знает это наверняка – никогда не хотел ни сражаться, ни убивать… Рафаэлю хватает еще сил отправить в небытие напавшего на Азирафеля. После мятежный архангел в залитом ало-золотым ихором белом хитоне падает на спину, увлекаемый тяжестью искалеченного крыла. Из слипшихся перьев страшно торчат острые обломки костей. Пламенеющий меч звенит о землю. Азирафель, точно подкошенный, падает рядом с Рафаэлем. Обнимает его едва слушающимися руками, вжимается залитым слезами лицом в окровавленное плечо. Знает, что ответного удара не будет, хотя у Рафаэля, несомненного, хватило бы на него сил. Не будет, хотя следовало бы. Рафаэля полнит чувство горького счастья. Пусть это будет последней памятью, которую он унесет с собой в небытие. Пусть объятия Азирафеля будут последним, что он почувствует, прежде чем… – Тебе нужно добить меня, а не лежать здесь, – Рафаэль говорит это куда мягче, чем планировал. Азирафель лишь всхлипывает и прижимается крепче – судорожно, отчаянно. Рафаэль позволяет себе погладить его по голове. – Давай же, глупый… – Рафаэль почти умоляет. Вовсе не потому, что вся его сущность обратилась в кровавый комок нестерпимой боли. – Тебя накажут… – Я… не… стану… Никогда. Голос Азирафеля прерывается от слёз, но звучит непостижимо твердо. – Ну как такой умник может быть таким глупцом, – с горькой нежностью шепчет Рафаэль. И сдается, укрывая Азирафеля уцелевшим крылом от холода залитой ихором равнины. Боль от удара пламенеющим мечом так жестока, что Рафаэль едва способен ее выносить. Уверенный, что и без того скоро умрет, он и впрямь предпочел бы быть добитым дружеской рукой. Но Азирафель ни о чём из этого не узнáет. Рафаэль продолжает мягко обнимать его крылом, и пожирающая мятежного архангела боль, несмотря на все свои усилия, не вырывает из его груди ни единого стона. Рафаэль лишь старается быть осторожным, когда отталкивает Азирафеля, чувствуя, как под ними медленно разверзается земля.

***

Змий не может спросить напрямую, потому лишь жадно вглядывается в лицо, в руки, в позу Ангела Восточных Врат. Вглядывается, пытаясь разглядеть следы страшной кары. Вглядывается, в глубине души, если только от нее хоть что-нибудь осталось после страшного перерождения, предпочитая вовсе ослепнуть, нежели увидеть их. Змий не может спросить напрямую, потому заводит долгую философскую беседу о добре, зле и Непостижимом Замысле – просто чтобы подольше оставаться рядом. Змий не может спросить напрямую, потому спрашивает о пламенеющем мече. Отдал… И правда, вот он, в руках Адама. Отдал… значит – не отобрали. Хорошо… Змий не может спросить напрямую – потому лишь смотрит, смотрит, смотрит, как ни в чём не бывало рассуждая о Древе познания и ощущая, как глаза до краев затапливает змеиное золото страха. Азирафель горько поджимает губы: «Я так сожалею о тебе!» Змий трясет головой с беспечной улыбкой: «Ничего, ничего». Азирафель же улыбается печально, услышав наконец невысказанный вопрос. Чуть заметно качает головой: «Нет, не наказали». Змий вздыхает с облегчением, едва замечая, как режет острой обжигающей болью рассеченную грудь и раненое крыло. – Не думаю, что ты способен поступить плохо, – говорит он.