Осторожно, злая собака

Он сплёвывает сгусток крови на серый снег, и в темноте декабрьской ночи она расползается уродливым чернильным пятном. Пытается привести в порядок левую руку, но та лишь позорно дрожит и отзывается тугой болью. Вова тихо матерится себе под нос. — Сука. Только бы не перелом, — думает он, пиная лежащего под ногами мальчугана по ребрам в отместку. Мальчику на вид нет и шестнадцати, и он жалобно стонет, и его снова рвет в рыхлый снег, но Вове насрать. Его больше беспокоят уродливые кровоподтеки на переносице, которые Кащея в восторг точно не приведут. Ему в последнее время вообще мало чего нравится, а Вове из-за этого приходится маяться всякой хернёй. Вчера, например, в тесной, провонявшей потом и сыростью качалке на обсуждении предстоящей стрелы с Разъездом Кащей насмешливо выдаёт: — Я вот думаю, нам ведь не обязательно всем переться. — «Нам», в число которых входят Зима, Турбо, Пальто и парочка бугаев, возмущённо приподнимают брови, а Валера недовольно протестует. — Это с хуя ли? — Там с Киноплёнкой скоро тёрки намечаются, нужно бы подготовиться и поберечь силы славных бойцов. — Кащей не похож на других авторов, и пусть говорит он всегда с какой-то издёвкой, даже полушутя, спорить с ним никто не решается. — Адидас завтра всю мелочёвку и в одиночку разнесет. Правильно ведь говорю, радость моя? Кащей стреляет глазками в него, и Вова жалеет о том, что это у него выходит отменно. Без колебаний и промахов, пусть холостыми — но всегда в упор. Ему не привыкать. Рикошетит, почему-то, в Турбо — он, сидя на краю бойцовского ринга, с раздражением выдыхает, и Вове даже голову поворачивать не нужно, чтобы представить, как глубоко тот закатывает глаза. — Ну конечно, — обиженно бормочет он так, чтобы до Кащея слова не долетели. — на нём-то всё как на собаке заживает. Андрей хмуро молчит. Вова лишь хмыкает и отрывисто кивает. Кащей, в общем-то, совершенно прав. Он прекрасно справится один, зато пацанам было бы неплохо до конца оправиться после недавнего пробега. А вот за издевательски брошенное слащавое обращение Кащей пояснит дома. — Славно. — кивает тот головой, удовлетворённо расправляя тёмную флисовую рубашку, закрывая обзор на руки. Они у Кащея крепкие, жилистые, от и до пересеченные бесконечными шрамами и шрамиками. Переломанные раз сто. В самом начале их знакомства он много раз видел их в деле. Слышал, как они с влажным чавканьем крошат чужие лица, с тихим шорохом дробят в мелкую пыль бетонные стены в тогдашней старой хрущёвке. Вову мелко потряхивало, стоило взгляду скользнуть по открытой загорелой коже. Кащею было восемнадцать, и он ещё позволял себе красоваться перед всеми, иногда перехватывая темный Вовин взгляд. — Ссышь? — издевательски спрашивал Валера. Он с досадой мотал головой. Вове было четырнадцать, и он уже понимал, что тремор в руках и сердце, стучащее в ушах метрономом на максимальной частоте, — вовсе не проявления банального страха. Что-то куда сложнее. Что-то намного хуже. Руки Кащея — шершавые, горячие — той же ночью наждачкой скользят по бёдрам и животу, шлифуя грубую кожу. Руки Кащея — никогда не ласка и уж точно не нежность. Скорее обыск с особой тщательностью, осмотр места несуществующего происшествия, шмон на преданность. И Вова каждый раз только что хвостом не виляет в попытках переубедить — всё в порядке, всё чисто. Не нужно больше за мной следить, я же обещал ничего не делать. Вова Кащею не врёт, но всегда позволяет себя раздеть — смотри, никаких новых следов. Только давнишние, заросшие, которые практически облезли вместе со старой кожей. Глотку себе перегрызёт, лишь бы слово не нарушить. Кащей такого не одобряет, но в качестве компромисса иногда разрешает побаловаться и перебдеть обгладывающую тоску. Понимает — Вова давно крышей поехал и ему это нужно даже больше, чем всякие обещания. Прокуренным голосом он шепчет куда-то в скулы, в дикий румянец, в душную темноту: — Теперь-то доволен, м? Всё, как и просил — идёшь один. Вова заторможенно кивает — да, доволен. Прохладный воздух лижет голую поясницу. Кащей переходит к предплечьям и запястьям, разливая по ним тяжёлое дыхание. Останавливается на расчёсанной до крови ранке и вопросительно смотрит ему в глаза. Вова цыкает, оттягивая руку на себя, нехотя приходится объясниться: — Вчера комар, падла, непонятно откуда залетел. Чесалось ужасно — я и разодрал. — Комары в середине декабря? Какой ужас. — Кащей притворно вздыхает, не веря ему ни на йоту. Это бесит, особенно учитывая, что говорит он совершенно серьёзно. Ещё сильнее бесит то, что он сам на мгновение начинает сомневаться. — Может, мне поклясться теперь? С сегодняшнего дня всех мошек прибитых к тебе тащить буду. — Клятвы мне твои нахрен не упёрлись. — голос у Кащея — грохот ржавых шестерёнок на старой мельнице. Иногда Вове хочется, чтобы его просто перемололо. — Точно не зажигалка? Вова раздражённо отворачивает голову и кивает. — На меня смотри. — Кащей умеет разговаривать только приказами. Раздавать инструкции на все случаи жизни, а в его случае — смерти. По-другому его не научили — дебильная детдомовская муштра, позже приправленная детской колонией. Ему бы в средневековье да королём каким-нибудь. Самое то. Вова, как верный подданный, не может не подчиниться. Глаза у Кащея вечером как чернозём, а на рассвете — глина да песок. Смотреть в них больно. Только земля на весенней могилке в башке всплывает. — Эх, Вовочка. — кривит он свои губы в сочувственной улыбке и теребит за горячую щёку. — Только попробуй своё личико завтра угандошить, ты меня понял? Больше никуда в одиночку не попрёшься. Он и не собирался, честно. Пропустил пару ударов, да, руку под арматуру эту подставил, потому что давно уже чего-то такого не хватало. А с лицом случайно вышло — мог бы вернуться и без всяких синяков, не реши скорлупа покрасоваться. — Скажи спасибо, что кости целы. — цедит он ноющему пацану, не уточняя — какие именно. Какие-то точно в порядке остались, ведь так? Вон, пальцы сгибаются на правой руке. У его товарища, лежащего чуть поодаль, и этого счастья нет. Переживет. А если не переживет, сам виноват будет. Улицы нынче особой добротой не блещут. — Пацаны лежачих не бьют. — сипит малой на последнем издыхании, поворачиваясь лицом к блеклому свету фонарей. Вова почти что смеётся. Раньше, может, и не били. Многое только поменялось за несколько лет, а они с Кащеем замечательно приспособились, если вообще не начали первыми. — Да ты прям само благородство. Далеко пойдёшь. — Пидор. Вова хмыкает, решая проявить капельку доброты и притвориться глухим. Облизывает кровящие губы, сплевывает вкус железа. Присаживается на корточки, стараясь не давить на свою ноющую ногу. — Чего? — спрашивает у мальчугана, и тот бледнеет ещё сильнее, сливаясь по цвету с хрустящим снегом. — Повтори-ка, братец. Мальчик пытается отодвинуться, убраться подальше от его дыхания. Шарахается, точно от дикой собаки и лицо его мерзко кривится. — Ну чего ты? — Вова теребит его за щеку, по-детски пухлую и раскрасневшуюся. Можно даже на секундочку притвориться, что румянец на них от мороза. Глянцевый, бордовый. — Я ведь не кусаюсь. У мальчугана же инстинкт самосохранения отсутствует напрочь, и он, вместо того чтобы заткнуться и благополучно вырубиться, упрямо повторяет: — Пидор. Что ты, что Кащей ваш. Вова пожимает плечами, замахивается тяжёлыми берцами и убеждается в том, что разговаривать малой не сможет как минимум месяца три. Мысленно вычеркивает из списка целых костей челюсть и верхний ряд зубов. Убеждается, что оставшиеся на пустыре Разъездовцы лежат в отключке, и этой угашенной хуйни никто из них не услышал. — Не «наш», — говорит он в темноту, хотя до мальчишки это уже не дойдёт. — Мой. За углом все яснее слышаться мигалки, а он обещал вернуться к семи. Кащей сидит на кухне, блаженно распластавшись по дряхлому стулу. Зажатая между губ сигарета перекатывается из одной стороны улыбки в другую, пока он что-то мурлычет себе под нос. Мелодия прерывается частыми вдохами-выдохами. Назвать эту картинку родной не поворачивается язык. Вова останавливается около дверного косяка, когда замечает сидящую между ног Кащея светловолосую девчушку. Скулы неприятно сводит, и левая рука начинает тянуть ещё сильнее. Он пристально глядит на происходящее, но чужие длинные прядки волос заслоняют ему весь обзор, и лишь из редко удаётся проследить за ярко-красным языком на блестящей от слюны плоти. Ему хочется поскорее развернуться и уйти, и в то же время не хочется шевелиться вовсе. Кащей приоткрывает мутные глаза и натыкается взглядом на него. Лениво щурится. Вова сглатывает вязкую слюну, игнорируя зарождающуюся тяжесть внизу живота. Под сбившиеся на долю такта стуки сердца и влажные звуки, заполняющие комнату, он смотрит в ответ и ждет. Претензий, выговора, чего угодно. Ну же. Но Кащей понимает по сжатой линии челюсти, что происходящего уже достаточно. Он Вову знает как свои пять пальцев, как Вовины шесть порезов и десятки ожогов. Наизусть и дальше, иногда даже сочиняя что-то своё, что Вова принимает на веру и сращивает со всем прочим. Кащей приподнимает уголки рта, кивает вниз и одними губами произносит: — Тоже хочешь? — Пошел нахуй. — шепчет он в ответ. Выходит слишком громко и ядовито, но в этой квартире, когда рядом никого из пацанов, он может позволить себе такой тон. Девчушка испуганно вздрагивает, поднимает голову и начинает озираться по сторонам загнанной кошарой. — Не отвлекаться. — шипит Кащей, грубо дергая её за блондинистые волосы. Безмятежно стряхивает пепел с сигареты. — А ты говори, Вовочка. Я весь во внимании. Он снова откидывается на спинку стула, и тот жалобно скрипит. — Сука. — Я жду. Он прижимает руку ближе, сильно морщит нос, чтобы отвлечься на жжение. Нужно просто быстрее отчитаться, и дело с концом. — С теми разъездовскими — всё. — Ну ещё бы. В этом сомнений и быть не могло. А вообще, мы с тобой сейчас про это. — Кащей обводит руками лицо. — Я думал, мы вчера друг друга поняли, обсудили всё, как взрослые люди, м? — Случайно вышло. — Ах, ну раз случайно… — Кащей машет рукой, не в состоянии завершить свою мысль. Глухо стонет. Дверь за Вовой захлопывается так же бесцветно. Блондинка находит его сидящим на ступеньках подъезда минут через сорок. Он вертит в руках зажигалку, бездумно открывает-закрывает, следя за ярким огоньком. Пальцы замирают в сантиметрах от тепла, но Вова знает — нельзя. Годы дрессировки не прошли зря, и теперь он команды выполняет даже на подсознательном уровне. Девчушка зачем-то присаживается рядом. Говорит: — Прости. Вова молчит, сильнее сжимая зажигалку в руках. Её металлический бок чем-то напоминает ствол пистолета. — Ты же нормальный, Вов. — говорит она, поправляя на себе олимпийку, пропахшую сигаретами. Интересно, от него так же сильно разит Кащеем? Насколько вообще он им провонял? — Это мне уже никуда не деться. А ты ведь нормальный, хороший. Брось эту ерунду, пока не поздно. — Тебя проводить? — игнорируя боль в руке, которая с каждым чужим словом только усиливается, спрашивает он. Девушек он не бьёт. Пока. Хотя от своих принципов всегда можно избавиться. Выкинуть нахуй, смолоть в порошок, сжечь, в конце концов. Принципы хорошо горят, оставляя после себя только запах тлеющей кожи. Ему не привыкать. — Бросай, Вов. — повторяет девчушка. Он нехотя засовывает зажигалку внутрь кармана спортивок. Бросить, наверно, можно всё — курить, пить, резаться. Можно бросить камень в чужой череп и пробить хрупкие человеческие кости. Семью бросить — тоже можно. Бросить всё на самотёк — как два пальца об асфальт. Только вот Кащей не курево, не бесполезная привычка и точно не семья. Кащей - что-то намного сложнее. - Не хочу. Верность у Вовы тоже собачья. Он сомневается, что сумеет бросить Кащея в любой из существующих вселенных. Только не его. Точно нет.