Линзы

Семён не любит очки. Очки это неудобно. Летом не наденешь солнечные поверх них. В сильный осенний ливень теряешься за каплями на линзах. Снова ничего не видишь. Тоже самое со снегом. Сочетание зимы и очков Семён не любит ещё больше. Тогда очки запотевают, и, заходя в помещение, он ощущает себя несчастным ёжиком в тумане. Очки делают цвета блеклыми, а Семён хочет видеть жизнь в красках. В очках Семён плохо видит. Но очки это определённо красиво. По крайней мере, ему так Дима говорил. Рожков хочет начать носить линзы, но боится. Боится чего? Боится видеть утром в зеркале подробности глаз, отодвигая веки. Боится совать даже чистые пальцы. Линзы колются. Линзы могут закатиться за глаз. Мерзкая картина возникает в голове. Рожков боится, но хочет видеть. Хочет видеть мир. Хочет видеть ярким. А без линз, а без очков, Сёма видит только бежевые пятна вокруг. Они куда-то постоянно плывут. Это люди, Сёма понимает, но наблюдать за ними без очков или линз нечто странное. Он не видит основных черт лица. Сёма знает только одно лицо чётче некуда, даже без очков. И его он узнает издали, пусть и не видит на расстоянии больше двух сантиметров. Знает чётче некуда, ведь это лицо он и увидел когда-то на таком коротком расстоянии от своего лица. Увидел уже в линзах. Увидел ярким, увидел чётким. Семён любит этот момент. Алфёров подтолкнул начать носить линзы, всякими рассказами ослабляя страх друга. — Я, когда в школе учился, класса до шестого носил очки, а потом, летом, мне брекеты поставили, — Дима говорит неспешно, настраивая собеседника на приятное воспоминание. Семён уже начал хихикать, — Вот тогда я линзы начал носить, первое время непривычно было, а потом как-то так… И Алфёров всегда вспомнит, расскажет, подскажет. В конечном итоге он хочет помочь, хочет остаться в чужой памяти ярким, чётким пятном. Рожков говорил, что без очков, он даже не видит чужих глаз. Начать Сёма решает сам. Жидкость для линз давно стояла в холодильнике. Линзы уже были в контейнере. От картины в зеркале по утрам его воротит. Нет, не может он смотреть на это. И так каждый раз, как тот пытался избавить себя от мурашек по коже и вставить наконец одну штучку. Стоит ли это ярких красок? Семён уже начинает сомневаться. Дмитрий же не любитель наблюдать за чужими страданиями. Может понять в чём-то, ведь многие его друзья тоже боялись видеть то, как тот быстро вставляет резиновую "тарелочку" в глаз, а сразу после этого чётко говорит количество пальцев, хотя и без того их видел. Алфёров предлагает помочь. И на следующее летнее утро, прежде чем уйти гулять с Семёном, он заходит в гости к тому. Рожков больше доверяет уже натренированным рукам. Кухня. Маленькое, но светлое помещение. Младший уже сидит на стуле. Очки лежат на столе, а он щурит глаза, замечая, что Дима взял одну из выложенных вещиц. — Что ты взял? — интересуется, ведь не видит. — Линзу, — Алфёров рассматривает диоптрии на упаковках, — Какой глаз у тебя хуже видит? — Правый, — Рожков показывает кончиком пальца на правый глаз, — у меня на нем вроде минус семь и семьдесят пять.. В ответ слышит невнятное "угу". На шум ориентируется. Одна из коробочек с линзой была открыта. Дима берет на пальчик одну, а после подносит на свет. Главное, чтобы была округлой формы. Иначе глаз будет колоть. Алфёров знает, что ощущения совсем неприятные. Убедившись, что всё нормально, наконец может начать, наверное, самую интересную и страшную часть. Рукой, свободными пальцами, совсем аккуратно поднимает чужую макушку за подбородок. Рожков чувствует это, что по телу сыпется еле заметная дрожь, а щёки, кажется, краснеют. Пальцами левой руки Алфёров отодвигает верхнее веко, что сразу начинает дёргаться от непривычки. Зрачки забегали. — Я тут, если боишься, можешь закатить глаза, — лёгким движением левой руки погладит пальчиком по головушке. Наконец, зряки Рожкова остановились на размытом пятнышке, так называемым лицом в памяти. Почему-то Сёма вспомнил, как после приёма у окулиста, что закапал ему в глаза отрапин, он с Димой ходил по части города для слепых. Там светофоры со звуком. Плитка рельефная выложена. У Димы тоже плохое зрение, но минус гораздо меньший чем у Сёмы. Такие прогулки были некоторым проявлением заботы. Рожков любил держать чужое запястье в руке, сжимая, будто боясь потеряться или удариться об нечто. Это было приятно горячо. Алфёров отодвигает пальцами правой руки нижнее веко. Глаз уже будто расслабился, наконец подушечка указательного пальца опустилась на зрачок. Характерный звук прилипания линзы. Левый глаз задёргался, пока правый не мог ничего сделать из-за пальцев, что мешали двигать веки. Пара секунд, Дима убирает палец. Семён же сразу опускает голову и пытается привыкнуть к странному чувству в глазу. Резко отворачивается, а руки сразу тянет к глазу, в котором сейчас линза. С непривычки трёт, надавливает и пытается избавиться от колющего чувства. Только вот руки сжала чужая кисть, а после Рожкова повернули лицом. Дима знает, что если сильно трогать глаз, то линза и вовсе закатится за него. Он не хочет противных воспоминаний. Левой рукой расслабляет хватку, а правой поднимает чужое лицо за подбородок. Через нехотя, Семён открывает глаза. Левым глазом он всё ещё видит привычное ему, размытое пятно. Правым же чёткая картинка. Он видит цвет приятных глаз, видит слегка разлохмаченные пряди волос, видит потрескавшиеся губы. Он просто может смотреть в чужое лицо несколько минут, просто так, рассматривая его и будто удивляясь, как чётко и ярко он видит образ перед собой. Снова чувствуется некая влюблённость на душе, из-за того, что он так подробно и близко может рассмотреть чужое личико. И Дима кажется тоже впал в ступор. Хватку своей руки на подбородке уменьшать не думает, только лишь ближе притягивая к себе. На собственных губах ощущается чужое дыхание. Сердце кажется пропускает удар, даже несколько, когда горячая рука друга ложится на мягкую щеку. Всё так неосознанно. Так трепетно. Звуки вокруг глушатся. Ещё пару сантиметров, а губы встретятся. Рожков действует первый, касаясь губами уголка чужих губ. Легко и как-то по-детски, но совсем не дружески. Сердце вновь пропускает удар. Алфёров краснеет, по телу разливается тепло, словно лава. Мозг думать о происходящем не хочет. В теле главенствует сердце и ему не прикажешь. Не скажешь, что неправильно всё это, мерзко, бестактно, когда чувства рвутся из груди. В комнате недолгая тишина. — Я тебя люблю, — Семён корить себя за это будет очень долго; кажется, он вовсе говорит в пустоту. А Дмитрий успевает только перевести дыхание и неловко улыбнуться. Он запутался, окончательно запутался. Любит ли он? А его любят? А как любят? А что такое любовь вообще? Как это любить? И какого быть любимым? А как понять любовь? А какой она должна быть? Любил ли он раньше? И наверное Алфёров более близок к разгадке собственных чувств. Но он подумает об этом позже. Осталось вставить вторую линзу. Становится стыдно смотреть в чужие глаза. Теперь Сёма не сомневается, что его страх стоил яркой и чёткой картинки перед ним. Стоило того, чтобы увидеть любимого человека именно таким.

***

И вновь вечер. Прогулка закончилась. За окном только радует закат. В линзах спать нельзя. Те надо снимать. Значит предстоит снова пройти похожую на ту процедуру, что и утром. Снова смотреть в чужие тусклые глаза, замечать единожды, как отражается в них закат. На кухне снова. Снова виснет тишина. Время течёт, как и время на раздумки Алфёрова. И последние секунды заканчиваются тогда, когда линзы наконец сложены в контейнер. Как удобно, что Рожков сейчас ничего не видит. Это даёт фору отыграться на утренней ситуации, наконец сделав последний, крайний шаг. И кажется, что сердце вот-то выскочит из груди, все ощущения уйдут на задний план, и только приятным теплом по телу разольётся влюблённость. Яркая и до безумия сладкая, но не приторная. Внутри всё жжёт, когда остаётся несколько секунд до самого решительного шага. Семён уж было хотел потянуться за очками, но на ощупь найти тот их не смог. Алфёров пихнул пальцами их подальше, дабы выиграть ещё некоторое время. Дима знает, что Рожков ничего не видит, значит и не понимает, что происходит вокруг него. Тот буквально не видит румянца на чужих щеках; не видит искристых глаз; не видит нервно дрожащие уголки губ. Это будто даёт некоторое спокойствие, словно то, что он хочет сделать, будет приятным подарком. Алфёров берёт чужие щеки в собственные руки аккуратно, еле касаясь подушечками кожи. Горячий вздох. Дмитрий касается чужих губ своими, фантомно и легко. Это подобно самой первой и детской любви. Когда отношения представляют из себя только лёгкие поцелуи в губы. Или когда воспитательница в детском саду строит по парам, а твоя пара всегда рядом. Или когда тебе каждый день приносят конфеты, купленные на выклянченные у матери деньги. Тепло жгёт обоих, что хочется прижаться, быть рядом и просто любить. Любить невинно и безгрешно, так волнительно и страстно. — Я тоже тебя люблю, — произносит тихо, прежде чем наконец на чужой переносице окажутся очки. И этим вечером Алфёров даже не уходит к себе домой, оставаясь в чужой квартире. Для него, наверное, сейчас главное только одно — он рядом с Семёном. И Рожков тоже ценит сия момент, когда солнце за окном село, а рядом всё ещё тепло.