Сто лет одиночества

Когда планета на последнем издыхании отходит от всеобщего шока, ситуация как будто бы устаканивается. Ни в одной квартире больше не горит свет. Весь мир покрылся слоем пыли и липких токсичных осадков. Удивительно, что такая промышленная среда, поглотившая весь иисохшийся оазис Солнечной Системы, дала толчок к тому, что земляне пытались спасти экономией энергии. Местные представители флоры приспособились к вечному дыму и искусственной атмосфере. За долгих четыре года Земля стала принадлежать заводам, пиратам, поисковым дроидам и растениям. За четыре года квартира в убитой многоэтажке превратилась в четырёхярусную, с выходом на чудесную веранду. И наплевать Весельчаку, что вообще-то раньше “веранда бизнес-класса” была второй половиной этого дома, которую снесло из-за аварии на одном из шаттлов. К сожалению, ему уже наплевать. Ему уже на всё наплевать, лишь бы была еда, да и жизнь теплилась где-то ниже рёбер, где бьётся бирюзовый насос. Вертер был прав. Через четыре года кислород как таковой почти перестал существовать в воздухе. Нет, безусловно, сохранились отдельные рабочие гетто, где для землян повышают его уровень генераторами, но до высоты двенадцатого этажа не долетают даже остатки. Единственное, из-за чего жизнь не клеилась — одиночество. В скором времени база памяти Вертера была изучена досконально, а все темы для разговоров давно закончились. Даже в голове мысли не рождались. Может, это и не жизнь была? Безусловно, кража продуктового репликатора и составление с нуля книги рецептов было увлекательным занятием, но даже готовка перестала носить удовольствие. Да, он стащил чей-то протез, украл чьи-то личности, но внутри сгнил, как изъеденный ржавчиной космолёт. За четыре года они с Вертером пережили многое. Например, арест У. Его нашли довольно скоро, исключив всякое сопротивление. Конфисковали абсолютно всё и, видимо, недооценили собственного узника. Стоило лишь рядом с клеткой обмолвиться, что открывается она лишь по чипу в запястье одного из охранников и… Плечо одного из неумелых сторожей было выломано через прутья, глотка перегрызена, а запястье — вырвано с корнем. В тот вечер У вернулся домой, перемазанный желтоватой кровью, рухнул на койку и разрыдался. На большее просто не было сил. А ведь впереди было ещё девяносто шесть лет. Девяносто шесть лет до свершения правосудия. Через ещё два года У думает о том, что разучился говорить. Он молчал настолько долго, что рот выдавал бы только посвистывания и нечленораздельные звуки, если б не лингвистический чип, заставлявший связки сокращаться, чтобы речь была ясной. Через ещё три года он начинает забывать, сходить с ума, не ощущать реальность. Ему постоянно кажется, что он спит или наоборот, бодрствует. Он постоянно напряжён, но взгляд не фокусируется, а мозг не обрабатывает события, подменяя декорации. Весельчак сбегает из своего убежища, лишь бы не смотреть в пустые четыре стены. Вертер находит его в семи километрах южнее. Тот, как дикое животное, стоит на четвереньках и мерзко чавкает каким-то землянином. Судя по перепачканным рукам с переломанными ногтями, — У убил его сам, без оружия, просто повалил и расцарапал горло, лицо, — всё, что не было закрыто рабочей одеждой. Лишь после обеспокоенного голоса Вертера Весельчак поднимает помутнившийся взгляд и обретает рассудок, снова всего лишь на время. У землянина же семья, дети, любящая жена. А теперь, кто дождётся этого фабриканта? Пират долго смотрит на изуродованное тело, а потом переводит взгляд на своё хищное отражение в грязном окне. Оттуда смотрит маленький мальчик, перепачканный бирюзовой кровью матери. — Прости. Мы не стали лучше. Мы стали чудовищем, — он говорит на родном языке, садясь на корточки перед отражением и прижимаясь лбом к мальчугану. — Мы не справились, прости. — Ты так серьёзно об этом говоришь, — мальчик дует голубые губки и поднимает расстроенные глаза. — Как будто ничего с этим уже нельзя сделать. Как будто ты боишься сделать хуже. — А я ведь считал тебя глупым, а ты вон какой. Смышлёный, — жаль, что отражение нельзя взять на руки и покружить, лишь бы грустная мордашка сменилась на очередную колкую шутку. — Ты сам это понял или подсказал кто? — Бе-бе-бе, снова ты шипы выпускаешь! Я думал, так только кэп делает. Ну и Глот, когда я прав. Ну, всегда в общем, сам знаешь, чего я рассказываю! — Мальчуган заливается смехом, гордо упирая руки в боки и выпячивая грудь в знак победы в этой перепалке. — Даже если ты боишься, ты же не забыл, что нам говорила мама? — Страх есть только у нас в голове. Я, может, забыл многое, но не это, — У смеётся в ответ, щёлкая ребёнка по носу. Чтоб не вырос зазнайкой. — Но, боюсь, сейчас мы перешли черту. Уже поздно исправлять. — Сам ты поздно! — Отворачивается отражение и скрещивает руки на груди. — Наш вид живёт как минимум восемь сотен лет, а тебе только третья пошла! У тебя ещё почти шестьсот лет всё исправить! И вообще. Мне кажется, ты слишком увлёкся самокопанием. Отпусти все страхи и твори дела, не оборачиваясь на последствия! Пират ухмыляется краешком губ и вытирает кровь, оглядываясь на Вертера. — Друг мой, расскажешь о боевых стратегиях Киры и мелкой Селезнёвой? Кажется, я придумал, как всё исправить. Нет, безусловно, оно может и не сработать, но фирма веников не вяжет, фирма делает гробы, уж извини, но я не теоретик, я предпочитаю импровизировать, — У подхватывает Вертера и смотрит туда, где за токсичными облаками должно находиться солнце. И впервые за несколько лет его лицо озаряется живой, настоящей и искренней улыбкой. — Но только дома. И расскажи заодно о её любимой еде! Мы всё точно исправим! За оставшийся девяносто один год Весельчак ни разу не впал в апатию и, к сожалению, затыкался только на время сна. Хорошо, наверное, что роботы уставать от чужой болтовни не умеют, верно?