Чьё-то мерещится нам приближенье

      

Щемящие сумерки позднего лета

и дом по-осеннему пахнет мимозой...

а память хоронит, не выдав секрета,

неведомый отзвук, уже безголосый...

      

Вдоль белых оград, как закатные пятна,

последние розы тускнеют лилово,

и слышится плач — далеко и невнятно

...забытые тени зовут из былого...

И чьё-то мерещится нам приближенье,

а сердце сжимается вдруг поневоле,

и в зеркале смотрит на нас отраженье

глазами чужими и полными боли...

(Хуан Рамон Хименес. Щемящие сумерки позднего лета…)

             Позднее лето. Но воздух пахнет уже по-осеннему — холодной сыростью и прелыми листьями, хотя те ещё даже не думали опадать. Словно это не что-то природное, а всего лишь мысленные образы, воспоминания о других временах, навеваемые не по-летнему холодным днём.       Почему-то именно осенью нападала особо мучительная тоска. Образы прошлого вставали перед мысленным взором, и фантомы давно пролитых и высохших слёз стекали по щекам.       Говорят, время лечит. Но сколько бы лет ни прошло, боль не отступала. Иногда она грызла с такой силой, что не позволяла дышать. Особенно в это время года. Возможно, потому что одной осенью он потерял родителей, дом и детство. Возможно, потому что другой он потерял самого дорогого и близкого человека.       Первое время (почти три года) он глупо верил, что тот вернётся. Придёт однажды, ослепит своей улыбкой-из-прошлого (потому что во время и после войны не было уже этой улыбки — яркой, обещающей радости целого мира) и, как когда-то, загрузит голову весёлой болтовнёй, заставляя позабыть о заботах и самонедовольстве.       Но тот не пришёл. Да и не придёт. С того света не возвращаются.              Он смотрел в озёрную гладь, видя там не своё отражение, но чужие лица. Знакомые, родные, любимые и ненавистные... Особенно его лицо. Картины были столь яркими, что казалось — тот вот-вот выйдет из озера (глубин памяти), улыбнётся широко, обнимет крепко и согреет давно замёрзшие тело и душу.       Цзян Ваньинь скучал. Невыносимо. И разве это не неправильно — скучать по тому, кто лишил его всех, даже — сначала изменившись, потом отдалившись, а в конце и вовсе умерев — самого себя?       Но любовь была сильнее ненависти. Она укоренилась слишком давно и слишком глубоко, чтобы хоть что-то могло её поколебать.       Да и, за столько лет, Цзян Ваньинь успел понять, что вины на нём не было. Не он привёл в дом погибель, но погибель пришла бы в любом случае — тираны и война не щадят никого. Не он убил сестру, но сестра умерла ради него — как умер бы любой из них ради родного человека.       Единственная его вина была в том, что он предпочёл других, ушёл на мёртвую гору с горсткой всеобщих врагов (ни в чём не повинных людей), что оставил орден и Цзян Ваньиня — названного брата, друга и возлюбленного, которому обещал всегда быть рядом.       Впрочем, Цзян Ваньинь тоже хорош — позволил уйти любимому человеку, не встал на его сторону, испугался возможного всеобщего гнева и порицания. А мог бы защитить, помочь, спасти, мог предотвратить несколько смертей. Но...       Но поздно уже думать об этом, мечтать, как могло бы быть.       Больше десяти лет прошло, а осень (или позднее лето, иногда притворяющееся осенью) всё так же бросает в лицо, как ветер листья, горькие ошибки прошлого.       Цзян Ваньинь ни за что не отказался бы от этих воспоминаний. Пусть они (даже когда рассказывали о беззаботных временах юности) приносили с собой боль, но они делали его самим собой. Человеком, который когда-то радовался, злился, любил, ненавидел, находил и терял. Который когда-то жил.              

***

      Лето, знойное и полное забот, редко приносило с собой воспоминания.       Но в тот день Цзян Ваньиню приснилось, как однажды, только-только став учениками, они с Вэй Усянем самовольно пошли на охоту. Они были юны и, как часто бывает в этом возрасте, совершенно несносны и уверены в своих силах. До твари, правда, так и не добрались — их загнала на дерево стая волков, на чью территорию они случайно забрели. Подмога подоспела нескоро, и они успели несколько раз испугаться до смерти и столько же раз смириться со своей незавидной участью — умереть от зубов и когтей обыкновенных волков. Впрочем, помощь всё же пришла.       Сон не шёл из головы несколько дней. Цзян Ваньинь не был уверен, что такое случалось в реальности. Ну откуда волки в Юньмэне? Но память причудливо искажалась, подкидывала всё больше деталей: например, как они с Вэй Усянем играли в цепочку слов, чтобы отвлечься и не заснуть (последнее было чревато падением со спасительного дерева). Возможно, что-то подобное и правда приключилось с ними когда-то, но волки…       Так или иначе, сон напомнил о Вэй Усяне.       Быть может, именно из-за бесконечных мыслей о нём Цзян Ваньинь не испытал должного удивления, когда на горе Дафань столкнулся взглядом со взглядом лучистых серых глаз. Словно всё шло так, как и должно было. Словно он все эти дни (годы) жил только потому, что знал: однажды...       Бессмысленный разговор на повышенных тонах резко прервался твёрдым заявлением того, кто вообще не имел никакого права влезать в их жизни:       — Я забираю этого человека в Облачные Глубины.       — Обойдёшься! — совсем невежливо рявкнул Цзян Ваньинь и вперил взгляд в Вэй Усяня. — Ты правда хочешь пойти с ним? Вместо того, чтобы пойти домой?       Тот вздрогнул. Серые глаза, в которых сияли целые миры, расширились.       — Домой? — повторил Вэй Усянь, как заворожённый.       — Именно. Возвращайся домой. Он ждёт тебя.       Я жду тебя.