Однажды в бильярде..

В Святилище водяных каштанов царил утренний уют. Се Лянь небрежно орудовал ножом, кромсая недавно подаренные старцами овощи, пока Хуа Чэн стоял подле него, оперевшись боком о стену. Его вид расслаблен, волосы по-домашнему потрепаны, и несмотря на это он все ещё казался привлекательным, будто написан умелым художником, и Се Лянь тому неоднократно восхищался. Оба бледны, но небожитель выглядит живо, его кожа тепла, а глаза отблескивают янтарем и солнечными лучами. А Князь Демонов неестественно белый, подобно мраморной статуе, что обладает манящей, но грешной красотой, взгляд же — точно две хладные звезды, невольно заалевшие. Их времяпровождение — приятный досуг, разговоры на самые разные темы и звонкие смешки, то саркастичные — когда Хуа Чэн высмеивает кого-то, то искренние — когда Се Лянь видит эту по-детски капризную и самоутвержденную эмоцию на чужом подростковом лице. — А как обстоят дела в Призрачном городе? — Как раз собирался тебе поведать, гэгэ. Недавно я обустроил новую зону в Игорном доме и устраиваю скромное торжество в честь её открытия. Приглашаю тебя. — Для меня это большая честь, Сань Лан! Но раз торжество, то, пожалуй, все будут при наряде. Не стану ли я выделяться? Он увлёкся тем, как забурлило подобие супа в кастрюле на мгновение, и тут же ощутил, как на правом плече удобно устроилось довольное лико, по его талии проскользнули руки, державшие подарочную коробку. Хуа Чэн оригинально преподнёс дар, а главное неожиданно — даже Бог Войны с великолепным шестым чувством не смог предугадать как его "обнимут" со спины. — Я позаботился об этом. Вечером вышлю за тобой повозку, будь готов, ничего с собой не бери. И Се Лянь не мог отказать. Солнце село. Белые одежды даосского монаха сменились новым классическим костюмом — белоснежный верх, славно севший на плечи, но пришлось немного закатать рукава, что, к слову, все же не смогло испортить вид, жилет удачно выделял талию, а узкие брюки подчеркивали красоту ног, с чем явно не справлялся потрепанный халат. Похоже, что вещи для принца выбирались очень трепетно, начиная фасоном, заканчивая качеством ткани. Хуа Чэн, как и обещался, предоставил транспорт, и Се Лянь добрался быстро, хотя при дрёме время всегда пролетает незаметно. — Ваше Высочество, — руку подаёт уже не подросток вовсе, а видный мужчина в непривычном деловом стиле, и теперь бардовая рубашка контрастирует с блеклостью кожи, сочетаясь рубиновым взглядом. — Спасибо. Но где же все? — Ты единственный гость. Се Лянь не знал, смеяться или плакать, поэтому тактично промолчал, но непонимающе приподнятые брови наверняка его выдали. На том внимание не заострилось, и Хуа Чэн по манеру виртуоза завязал на шее приехавшего гостя галстук. Теперь Се Лянь удивлялся открыто, а в ответ ему — чеширская улыбка.* Князь Демонов вальяжно ведёт под локоть, словно не Бога мусора, а нежную красавицу — напыщенная формальность, но против неё никто не выступает. Отворяется дверь, взору предстаёт новый зал, но отделан ничуть не хуже, чем основной. В дальней части расположились диваны и парочка столов с изысканными блюдами и винами, а по центру — бильярдный стол с рядом украшенных золотыми узорами ламп над ним. Это не выглядит вычурно и вульгарно, напротив — подчёркивает изящество азарта. — Превосходно. Ты потрудился на славу. — Рад, что ты оценил. Сыграем? — Ох, боюсь, что у меня нет навыков. — Не переживай, для меня это тоже впервые, так что мы наравне. Но обучаться игре без мотивации невероятно скучно, не так ли? Как насчёт ставки? — Ставки? — глупо продублировал Се Лянь. — Если проиграю, то можешь забрать мою оружейную, — Хуа Чэн и не даёт возможности отказать, — а что ставит гэгэ? Поставить магические силы нельзя, потому что они отсутствуют, а парочка десятков лет слишком пустяково для небожителя, тоже не годится. В голове эхом раздалась просьба с собой ничего не брать. Се Ляню нечего ставить, а отказывать до боли неуместно. Его голос содрогается, и оба знают почему. — Себя. — Принято, — возникает сомнительная миловидная улыбка, — что ж, — Хуа Чэн берет кий, закручивает его и постукивает по аксессуару, прислушиваясь и, не обнаружив дефектов, обильно наносит мел на набойку. Се Лянь начинает сомневаться, что они наравне. Не то чтобы он был удивлён, скорее мельком ошарашен столь мнительными подготовками, а Князь Демонов тем временем уже разбивает треугольник. По телу накатывают мурашки. — Сань Лан, хитрец. Стук. Пара шаров под ударом покорно разносятся в лузы. Хуа Чэн подходит с другой стороны, пока небожитель, что и дело, озирается из стороны в сторону, то ли с напряжением, то ли с восхищением. — Не понимаю о чем ты. Ещё несколько шаров покидают игру, а взгляд за ними не поспевает. — Я тебя разбаловал. Ты безобразничаешь. Градоначальник делает удар, шагает по часовой, вновь удар, снова шаг, каждое действие — сплошной расчёт и твёрдость, и это удручает Се Ляня, напоминает о беспомощности, о том, как быстро уходят шансы не то, что на победу, а на простое участие. На столе помимо битка остаётся последний шар как раз подле Сяньлэ. — Мне жаль, я оказался не учтив перед гэгэ. Хуа Чэн уже достаточно приблизился, но вместо завершающего выпада предпочитает баловаться и интриговать: вкладывает в руки кий, проводит ладонью по спине, заставляя нагнуться над бильярдным столом, придерживает за плечо и пальцами наводит запястье в верное направление, но делает паузу: — Ты подозрительно послушен. Безусловно. Его Высочество ещё в начале понял, что проиграл, а препираться смысла нет. Да, щеки заливаются пунцовой краской, губы сохнут, а дурманная рассудительность чарует, но тот снисходительно держит палочку и парирует: — Я ведь всегда послушен. Демон хотел было сетовать, но ответ пришёлся по вкусу, и он обвивает тело напротив более властно, уверенно, будто не замечает, как Се Лянь под ним сжимается изнутри от робости или же замечает и доводит до крайности назло. Настырность поражает, но она же и привлекает, а нежность и трепет в касаниях искушают на доверие. Принц томно вздыхает, роняя с дрожащий пальцев кий. Атмосфера накатывает своеобразной аурой. Всё происходящее — нова, что не принять так просто. Се Лянь оборачивается лицом к Хуа Чэну, будучи зажатым вплотную, тот не теряет ни секунды и подхватывает под бедра, усаживает на бильярдный стол и пристраивается меж коленей. Неприемлемо близко, что хочется отвернуться и не думать о том как же развратен их вид со стороны. Губы сливаются в поцелуе на вкус терпкий, подобно вяжущей китайской сливы. Чувства обдают жаром, облачаются розоватыми бутонами — засосами на уже обнажённых плечах. Все происходит импульсивно, руки Хуа Чэна касаются везде: холодными пальцами под коленями, по очертанию ключиц, по задней части Се Лянской шеи, а тот выгибается. Богам Войны всегда нужно держать дыхание в норме, но, судя по рваным вдохам и ритмичным выдохам, это уже потеряло важность. Сань Лан терпелив, как бы хаотично себя не вёл, а главное внимателен — Се Ляню не больно, пусть в уголках глаз собираются слезы. Странно ощущается и неправильно, но только потому что это наслаждение для принца, приятное, а оттого непривычное. И он позволяет себе обмякнуть в тёплых объятиях, быть таким уязвимым и грязным. Он порочен в руках Демона и таким любим. Хуа Чэн посвящает себя своему Божеству, но суть этой религии не в таинстве, не в чистой морали, а в беспорочном наслаждении — поощрении. Заслуженное удовольствие, которым он одаривает Се Ляня, вновь и вновь вынуждая его приоткрыть рот в упоительном и с трудом подавленном стоне, на слух приятнее, чем игра музыканта при дворце на цинь. Нравственность порядочная и невинная разбивается о пелену сладострастия, да так, что рассыпается дрожью по телу. Каждый поцелуй размашистый, жадный, что на прежде нетронутых губах даже проявляется миниатюрная гематома, точно разливается редкий пурпурный подвид пуэра. Даже если боль здесь мелькает, она — не само искусство. Боль — материал для становления шедевра, выявленным влечением. Подрагивающие пальцы сжимались на плечах. У принца потребность не видеть, не чувствовать, а знать, что сейчас он и с нитью вязкой слюны в уголке полупьяной улыбки, с влажными от слез густыми ресницами над обрамленными глазами, и со спутанными волосами, не останется один. Нетерпеливость играет злую шутку. Небожитель, до последнего державший строгий контроль, всхлипывает каждый раз, когда его насаживают на пальцы. Самообладание сходит на "нет". — Сань Лан, пожалуйста, — не просит, а умоляет с толикой жалости, выцарапывая на чужой спине гранатовые паутины, еле не трется от безысходности. —А ты направь меня. Скажи же, что ты хочешь, гэгэ? — Ты можешь отдать мне всё до капли? Можешь дать побольше? Речи безмятежные, постыдные, но сколько обожания во взгляде с поволокой. Мелькает искра, они оба поддаются ближе к друг другу с новой силой, все ещё взволнованные. Хуа Чэн проникает плавно, размеренно, шумно выдыхая у самого уха, а Се Лянь сводит бёдра от первоначального дискомфорта, но уже совсем скоро запрокидывает голову и желает раствориться. Он утопает в деграде чувств, сознание подходит к исступлению, неволей нутром сжимает своего Сань Лана, когда тот в процессе попадает по комку нервов. Это что-то вроде забвения, накрывающее волной с периодичностью. Но возбуждение обрывается, и разряд пронизывает насквозь. Се Ляню изнутри липко и горячо, сам же он кончил следом с удивлённым ахом. — Душа моя, — довольно шепчет Хуа Чэн. Все остались в выигрыше.