Я жажду твоей крови(I thirst for your blood)

Затхлый воздух комнаты, пропитанный густым коктейлем из запаха дезинфекции, пота и отчаяния, словно осязаемая пелена, обволакивал Эндрю, липнув к коже, проникая в легкие. Облупившаяся краска на стенах, местами покрытая узорами плесени, напоминающими абстрактные картины безумца, шептала истории о забытых жизнях, о сломанных судьбах, о криках, заглушенных толстыми стенами. Тусклый, мерцающий свет единственной лампочки под потолком, покрытой слоем пыли и мертвыми насекомыми, отбрасывал длинные, grotesковые тени, искажая реальность, превращая ее в кошмарный, сюрреалистический театр теней. Жесткая койка, с продавленным матрасом, пружины которого впивались в тело, и застиранным до дыр, серым, как пепел, бельем, напоминала о клетке, о заточении, о безысходности. Он чувствовал, как тонкие нити паники пытаются оплести его сознание, но тут же безжалостно обрывал их, сосредоточившись на ощущении холодного металла в ладони. Эндрю сжимал в руке лезвие. Холодный металл приятно холодил кожу, оттягивая от края бездны, в которую он медленно, но неумолимо скользил, словно затягивало в болото. «А мне похуй», – беззвучно повторил он, с каким-то мазохистским удовольствием смакуя это слово, чувствуя, как апатия, словно ледяной панцирь, окутывает его, защищая от боли, от чувств, от всего этого прогнившего, лживого мира. На Рико, Ичиро, Тетцуджи – на всех этих жалких, суетящихся, лживых людишек ему было плевать. С высоты своего отчаяния он смотрел на них, как на насекомых, копошащихся в пыли. Каждый вздох, каждый удар сердца отзывался в груди пустотой, эхом в бездонном колодце одиночества. Остался только Нил. Блеклое, выцветшее изображение Нила на затертой фотографии, зажатой в потной ладони – единственный проблеск света, единственный якорь в этом непроглядном мраке. Ичиро, бледный, с лихорадочным блеском в глазах, взъерошенный, словно воронье гнездо, нервно теребя воротник дорогой, но уже изрядно помятой рубашки, что-то лепетал про контракт, про будущее, про команду. Пустые слова, как шелуха от семечек, пролетающие мимо, не задевая струн души Эндрю. Он видел страх в расширенных зрачках Ичиро, чувствовал липкое, удушливое отчаяние, исходящее от него волнами. «Заткнись», – хотелось крикнуть ему, выплеснуть наружу всю кипящую внутри ярость, всю боль, все отчаяние, но сил не было даже на это. Губы словно слиплись, язык превратился в кусок сухого дерева. С лязгом захлопнувшаяся дверь, отразившись эхом в пустом, гулком коридоре, стала символом окончательного разрыва с этим миром, с этими людьми, с этой жизнью. Одиночество. Вот что осталось. Голая, холодная, пустая клетка одиночества. И фотография Нила. Эндрю провел большим пальцем по изображению, по выцветшим краскам, по размытым контурам, вспоминая резкий, бодрящий запах горного воздуха, тепло потрескивающего костра, заразительный, чистый, как горный ручей, смех Нила. Эти воспоминания – фантомные боли умирающего сердца, последняя искра в остывающем пепле. Чужое присутствие резануло по нервам, как удар током. Волна ледяного холода пробежала по спине, поднимая волоски дыбом. Эндрю медленно, позвонок за позвонком, повернулся, предчувствуя неизбежное. В глазах Рико – холодное пламя, жажда власти, жажда подчинения. Боль взорвалась в спине, выбивая весь воздух из легких, лишая зрения, заставляя мир померкнуть, рассыпаться на осколки. «Ты. Играешь. За. Воронов», – шипящий шепот Рико, пропитанный ядом, доносился словно издалека, сквозь толщу ваты, сквозь гул в ушах. Лезвие ножа на горле – лишь досадная мелочь, укус комара, не стоящий внимания. Страха не было. Была лишь холодная, жгучая, всепоглощающая ярость. «Убью», – мелькнуло в голове. Не слово – обещание. Клятва. Приговор. Резкое движение. Близко. Слишком близко. Запах страха Рико, смешанный с приторным запахом дорогого одеколона, казался тошнотворным. Пальцы железной хваткой сжали его волосы, словно тиски. Власть. Контроль. Лезвие. Скула. Пронзительный крик, разрезающий тишину, как лезвие горячий воздух. Хруст. Удовлетворение. Теплая, липкая кровь на его руках – не грязь, а трофей. Жидкое золото. Крики Рико – музыка. Каждый взвизг, каждый стон, каждый захлеб – нота в симфонии боли, в опере отчаяния. Нат будет в бешенстве. Отлично. Пусть захлебнется своей яростью. Скрип двери, словно стон призрака. Нил. Живой. Невероятно. Галлюцинация? Мираж? «Ты… пришел», – слова, вырвавшиеся из самой глубины души, хриплые, полные недоверия, словно шепот призрака. Нил молчал, его взгляд был пустым, лишенным эмоций, словно выжженным каленым железом. «Что я тут делаю?» – беззвучный вопрос, повисший в воздухе, тяжелый, как свинцовое облако. В этом вопросе было больше отчаяния, чем во всех криках Рико.