as we dance to the masochism tango

      Пурга. Погода в Снежной, — как сами люди, как сама страна, — отталкивает чужих и приветствует свой народ, — промёрзших до костей, стойко выдерживающих холод, готовых добровольно упасть в колючие объятия. Готовых умереть, зная, что Снежная заботливо укроет их тела снегом от лишних глаз и напоёт мелодию только, чтобы отправить их души на вечный покой. О, что за мечта солдата, — погибнуть на родной земле.       Тепло отапливаемого поместья не сравнится с тем, что творится за окном, а Панталоне едва может различить в хаосе мелькающих снежинок и плотной белой стене силуэты своего собственного сада, ныне засыпанного сугробами. Прикоснёшься к стеклу, на краях которого таятся выведенные узоры, — обожжёшься.       — Говорят, вместе с морозом в сердце въедается верность Царице, — кисэру в его руке дымится тонкой струей, и дым уносит чуть в сторону, от простого хлопка двери. — Ты так не думаешь?       Дотторе тихо усмехается, мягкий стук сапогов по дорогому ковру легко заглушаем треском древесины в камине, — как тепло помещения заглушает боль в окоченевших пальцах.       С усталым выдохом он едва ли не падает на диван, складывая бумаги на стол, откидываясь назад, на спинку. Покрытая снегом шуба оставлена слугам ещё на входе, по умолявшим об отдыхе ногам приятно разливается жар, следующий прямиком до груди. Заледеневшая маска остаётся там же, на столе, составлять компанию пачке подписанных важными людьми документов, на маске размыто блестят языки огня.       — Не знаю, сколько ещё верности я смогу вобрать, — не без улыбки хмыкает Дотторе, растирая пальцы. — Сердце моё, кажется, далеко не резиновое.       Хмыкает ещё раз, но уже про себя, — от забавного выбора слов.       Проходит ещё несколько долгих мгновений, как Панталоне неспешным шагом отходит от окна, и, в последний раз втянув сладкий дым фонтейновского табака, стучит кисэру о пепельницу. К отсутствию маски доктор ещё не привык, — не думает о том, что прекрасно виден его следящий за тонкими пальцами взгляд, как теми бережно укладывают кисэру в футляр, как развязывают держащую бумаги бичевку, как обхватывают сам лист.       Как вычурная тёмная, сколь мрак, рубашка, прилегает к бокам, и как узоры на ткани похожи на те, что вырисовывает льдом мать-природа, — едва ли не тянется провести по ним руками, не более, чем из учёного любопытства.       Пристальный взгляд следует до самого лица банкира, и, кажется, изначально и не должен был быть скрыт. Может, красные глаза, чудом не запятнанные шрамами, только и кричат, чтобы посмотрели на них, — скорее, — а не на расписной, скучный текст.       — М-м-м… Жалуешься? — тянет Панталоне.       — Совсем нет, — напускной тон в ответе. — Скорее капризничаю.       Как если бы Царица слышала их диалог, как если бы в комнате не были только они вдвоём, — впрочем, для доктора то лишь игра, как для дворовой кошки мышка. Почему бы и не сыграть?       — Умно, — даже кивает Панталоне вальяжно. — Как вёл себя Банк в Сумеру?       — Прилежно, — будто вмиг потеряв интерес, Дотторе отрывается от созерцания предвестника, осматривает большущую комнату поместья, стоило только разговору перейти в рабочее русло.       — Академия?       Доктор неясно ведёт плечом, устраиваясь удобнее на диване, — утомленные сугробами и ходьбой мышцы колет, тянет внутри безобразно, требуя мечтать о том, чтобы кто-нибудь сделал массаж. Засматривается на люстру у потолка, завороженный десятком огней мотылёк.       — Ах, меня там что-то не возлюбили.       — В жизни не поверю.       Панталоне берёт следующий лист со стола, — Дотторе уж очень надеется, что тот не собрался перечитывать целую стопку верно принесённой макулатуры, — за это время успеет погибнуть Снежная и зародиться вновь. И чёрт с ней, со Снежной, на самом деле, — это доктор сойдёт с ума от скуки.       — Ещё бы, — выдыхает он. — Но в дом и Дьявола впустишь, имейся нужные бумаги и статус, — небрежно перекрещивается, — грех ругаться.       — Грех, точно.       Доверить это дело доктору, — в общем-то, низвергнуть его статус гениального врача и учёного до мальчика на побегушках, вроде Тартальи, только имел это в виду Панталоне вскользь, когда недели назад небрежно упомянул проблемы с Банком северного королевства, уже зная, что Дотторе вызовется первым. Кто кого перехитрил в игре, — неясно, поскольку пока первый был доволен выполненной работой, второй триумфально наслаждался компанией, как подпущенный к крольчонку хищник, выжидающий момента.       Конечно, у Дотторе и самого скопилось несколько дел в Сумеру, закрыть которые так ловко подвернулась удача, — убить двух одним выстрелом. Бедные те, несостоявшиеся банковские бунтари… Хранит Снежная их души, в самом тёмном, заброшенном углу.       — Раз с ветвью Сумеру покончено, вздохнём спокойнее, они мне на фоне переворотов знатно приелись. Что касалось бы Фонтейна… Ах.       Панталоне опускает документ ниже, так, что даже Дотторе видна его собственная маленькая шалость, следствием которой стали крохотные красные пятна вдоль дрожащих линий. И губы доктора расплываются в самодовольной хитрой улыбке, ни капли зазрений совести в которой нет.       — Подпись кровью была необязательна.       Ну наконец.       Дотторе взмахивает рукой в развязном жесте, — понятно без слов, что очень даже обязательна, что ступают они уже на его территорию.       — Вам ли бранить мои методы, господин банкир? — клонит он голову, играючи. — Шестерня прогнила, а я всего-то её заменил.       Снежная не потерпит предательства, — кто думал сбежать от ушедшего глубоко под кожу холода, рано или поздно встретит конец её же руками, теми, что забыли о заботе. Пусть хранит их рассеченную лезвиями плоть, их разобранные по кусочкам пальцы, холодное сердце и последние мольбы о помощи. Запястья в колючей проволоке, переломанные кости, всё, лишь бы никогда не вспомнить.       — В конце концов, я один из Предвестников… — «один из», незамысловато и скромно, сколь доктор никогда бы себе не позволил всерьёз, не будь в компании знатока правил этой игры, — мне исполнять волю Отечества.       Панталоне вздыхает, аккуратно складывая листы в стопке по порядку.       — Кажется, для вас это только игра, не так ли?       — Может быть, — пожимает плечами. — Почему бы не совместить приятное с полезным? Средства, кажется, вполне позволяют.       Взгляд Дотторе мечется между чужими худыми плечами и этими проклятыми бумагами на столе, когда Панталоне клонится над ними. Почему он не посмотрит на него? Дотторе сидел в его поместье, на его диване, окружённый всем, что присвоил себе банкир, хоть на какую-то долю тоже становясь частью его собственности.       Точно слуга, просто с небольшими привилегиями и каплей, — не такой уж и большой в этих стенах, не хватит и на стопку, — свободы.       Это злило, может, даже по-глупому обижало, — заставляло кипеть в венах кровь, — но не сказать ни слова напрямую. Дрожали кончики пальцев, но не время.       — Конечно, — чуть ли не отмахивается Панталоне. — Меня лишь беспокоит этот своевольный нрав.       Беспокоит? О.       — Но ты бы слышал, как они кричали! — в огне эмоций, Дотторе позволяет себе дерзость, двигается чуть ближе к ещё не успевшему отойти от дивана банкиру. — От боли, да, от страха, от гнева на своё же скудоумие, на не понявшую их, дураков, Царицу!       Красные глаза его горят одержимостью, и вспыхивают сильнее, когда встречают взгляд чужих, сверху вниз:       — Будоражит, разве я не прав? Разве не достойная цена моему своенравию, дорогой банкир?       Дотторе вцепляется пальцами в мягкий, бархатный подлокотник дивана, рискуя повредить дорогущую ткань, — но всё для него не имеет смысла, пока по-настоящему он хочет только выпытать во взгляде Панталоне тонкую нить неясного ему чувства. И по телу разливается мерклый жар, когда уголки губ последнего всё же тянутся вверх, совсем ненадолго и совсем немного, прежде чем тот и вовсе отвернётся к комоду у стены.       Будоражила не только власть над чахлой человеческой жизнью, дарованная ему судьбой, а затем и волей Царицы, но и смесь её с чем-то другим, более личным и жгучим. Неуловимой нотой привкуса в бокале тягучего алкоголя, который, если распробуешь, уже никогда не будешь собой.       — И что же ты предлагаешь? Пустить твою волю в пляс, решить ею все проблемы разом?       — …Не так уж и трудно.       Дотторе, слабо, но самодовольно улыбаясь, откидывается назад на диван, так и не отпустив это чувство с корня языка до конца.       С мягким хлопком выдвижного ящика, Панталоне, пускай и повернут очерченной тёмной тканью спиной, — смотреть на которую кажется чем-то особенно вызывающим самим по себе, — вновь удостаивает доктора взглядом, через отражение зеркала.       — Вино?       Дотторе лениво мотает головой.       — Откажусь. Предпочёл бы что-нибудь покрепче.       Мысль о горячей жидкости, опасно граничащей с огнём, разлитой вниз по горлу чтобы согреть его промёрзшее «верностью Царице» тело изнутри, конечно, заманчива, но оторванная от этого тела душа жаждала чего-нибудь другого. Что-то, что, может, пошло бы дальше, прошло бы насквозь, сожгло дотла, не оставило ни крупинки, а потом собрало воедино. Да, что-нибудь такое.       Тихо вздыхая, Дотторе вдруг натыкается на доселе помалкивающий граммофон, — в зоне досягаемости, как повезло. Не сдержав любопытства, — исключительно тому, присущего учёному, — тянется посмотреть, что в нём за пластинка.       — Ах, коньяк я тебе не доверю.       — Очень жаль, — различить слова на потрёпанном временем диске плохо удаётся, но, кажется, что-то фонтейновское.       — Очень, — кивает Панталоне, но не сводит со своего отражения глаз даже, когда включается граммофон. — Я надеялся, что под действием алкоголя ты немного утихомиришь свой пыл.       Тонкие пальцы банкира, — манят даже слабо отражающие свет кольца, — проходятся по чёрным, как смоль, волосам, возвращая на место выбившуюся с места прядь, — сейчас не позволит себе даже такое крохотное несовершенство, даже дома, даже при нём? Интересно.       Пластинка шипит и, кажется, сопротивляется, пока Дотторе вдумчиво следит за дрожащей над ней иглой. Пока, вскоре, не начинает звучать музыка, — и вправду, что-то на вкус терпко-фонтейновское, даже чем-то знакомое. Не то, что могло бы играть на легкомысленном ежегодном фестивале под открытым небом, подходящим только, чтобы распить дорогих жидкостей и уйти домой лишь, когда отключится голова или выгонит дождь. Мягче, спокойнее. Превращало эту огромную комнату поместья в полное жизни место, но исключительно для двоих.       Пожалуй, какой-никакой у Панталоне вкус есть.       Черной тенью скользя до следующего ящика с бесконечными бумагами, банкир продолжает о своём, да о своём:       — Посмотрю, что можно сделать, но обещать не буду, что Царица сильно обрадуется твоим методам, — говорит он почти что надменно, разозлило бы Дотторе от любого другого, но сейчас, с этой тягучей музыкой, даже щекочет где-то в груди. — В конце концов, деловые бумаги, а репутация Фатуи и без того под вопросом.       Прочистив горло, — будто слушает, — доктор лениво встаёт с дивана. К сопровождаемой его мелодии добавляется резкий звук скрипки поверх уже играющей, — негрубо бьёт по ушам, — только, чтобы вновь потом утихнуть.       — У нас всех свои методы, и у каждого они под вопросом, — воркочет, шагая ближе со сложенными за спиной руками, по ковру даже не слышен стук каблуков.       — Правда, — кивает банкир, дразнит, точно. И чужое присутствие замечает легко, когда поворачивается полубоком, и хитрый взгляд из-под полуприкрытых век за очками тоже отзывается где-то внутри. — Но видно публике должно быть не всё.       Дотторе выдыхает:       — Мелочи.       Музыка только толкает доктора вперёд, чуть ли не физически, когда «верность Царице» в кровяных жилах кровожадно захлёстывает и подминает под себя внезапная, сопровождаемая волной хитрости и силы, глупая идея. Улучив момент, — Панталоне даже не удивляется, когда доктор тактно берёт его руку в свою и вертит большим пальцем серебряные кольца, — удаётся резко, соответствуя мелодии, повернуть банкира к себе.       Изумление к Панталоне приходит, скорее, от наглости и неожиданности действа, чем от его факта, — крепко сжимая ладонь, доктор притягивает его ближе за очерченную рубашкой талию, — точно, как какую-нибудь даму на привычных Снежной балах, и без труда уводит в импровизированный танец. Подыгрывать такой музыке совсем нетрудно, — она сама словно бы бросала вызов, всё здесь только дразнило и требовало двигаться. На момент Панталоне теряет дыхание в попытке поспевать за шагами, — но всего лишь на момент, и доктор к этой собранности был готов.       — Кажется, господин Дотторе, вы много себе позволяете, — смотрит он точно в глаза, слегка снизу вверх, но заданного мелодией и партнёром ритма не теряет, как не теряет и смутного, хитрого во взгляде блеска.       Может, чуть-чуть отдающего недовольством, — то, что нужно.       — М-м… Ты много говоришь, — сапоги скользят по ковру не так хорошо, они выходят за его пределы, и доктор едва не царапает каблуком пол, может, нарочно, ведя стопу в сторону. — Но не совсем то, что я хотел бы слышать, понимаешь?       Стискивает ладонь слегка крепче, — Панталоне отвечает тем же, негласно принимая правила установленной, пусть и не им, игры, когда кладёт другую руку ему на плечо, даже чуть дальше к спине. Останавливается ровно, когда встаёт доктор, и покорно следует повороту.       — Полагаю, ты больше предпочитаешь слышать болезненные крики и агонию, чем критику в свой адрес, — говорит он спокойно.       — Ну почему же? Ты будто бы хочешь сделать из меня монстра.       Слова сопровождаются утопающим в звоне скрипки смешком, сводящую на нет прямолинейность подразумеваемого. А разве доктор не монстр, хоть в каком-то из пониманий? Сколько раз был им назван самыми разными людьми, — но сердце горит мечтой слышать это от конкретного, снова и снова.       Пластинка шипит, когда в мелодии рвётся резкий звук, Дотторе делает несколько быстрых шагов в сторону и лукаво прижимает банкира к себе крепче при другом резком развороте, — оба знают, что только дразнит, нарочно предполагая, что партнер не поспеет. Размеры комнаты почти, что бальный зал, позволяют двигаться куда и как угодно, позволяют вспомнить движения с настоящих проводимых Царицей балов и импровизировать, основываясь на них.       Роль Панталоне в произвольном танце, — следовать, ловить каждое движение и подстраиваться в тот же миг, будто следует за самим собой, за собственным клоном. Будто знает Дотторе, его нрав и шаги слишком хорошо, будто предугадывает действия всякий раз, когда последний резко тянет руку в сторону, вдобавок почти что отпуская ладонь с талии, проверяя, не упадёт ли.       А потому, когда доктор почти неслышно давится от внезапного, но серьёзного удара острым каблуком по уязвимому носу сапога, то губы самого же доктора едва обнажают зубы в улыбке, — удар был специально. В груди быстрее колотится сердце, — что с ним? От боли?       — Хуже. Я хочу сделать из тебя порядочного человека.       Тело даже передёргивает от одной только мысли влезть в петлю установленной мнимой человеческой моралью правил, будто ударило током, да и тот, сказать честно, был бы лучше.       — Правда? По-моему, со мной было бы тогда ужасно скучно, — доктор качает головой, клонясь ближе, смягчая голос где-то на грани шёпота. — Когда льёшь вино в бокал, хочешь ли ты, чтобы оно жгло безвкусием? Когда смотришь на картину, хочешь ли ты изъять всё её цвета?       Панталоне смеётся, — уголки губ поднимаются только немного, но достаточно, чтобы не ускользнуть от чужого пожирающего взгляда. Теперь не скрытого забытой на столе маской, — о, какой акт открытости и доверия. Может быть, подчинения.       — Не буду лгать, дорогой доктор, — говорит он, снижая голос следом, — мне было бы достаточно, не увидь никто, ценой каких красок написана эта картина.       А может быть, он мечтает скрыть их не маской, а куском чёрной бархатной ткани, с тугим узлом на затылке.       Дотторе теряет ведущую позицию только на долю секунды, когда сводит руку с талии для разворота, и Панталоне крепко впивается ногтями в его ладонь, выворачивая ту в неестественный угол. На ту же долю секунды, конечно, слишком малую для настоящего вывиха, — хотя двоих волнует это мало, — но хватившую, чтобы выдавить из доктора короткий болезненный стон.       Наблюдая, как снова передёргивает его тело, и как рвано выдыхает тот с нескрываемым восторгом, Панталоне непринуждённо продолжает:       — Чудовище тяжело заставить изменить свою природу, но всегда можно научить слушать.       Боль в ладони слабеет, — как бы того Дотторе ни хотелось, — и он шумно вздыхает ещё раз, упираясь носом в плечо банкира, стискивая ладонь чуть крепче на его спине, почти что чувствуя мягкую кожу под тканью дорогой вычурной рубашки. Толкает ближе к себе, — но музыка продолжает звучать, и неспешный танец следует её прихоти, без остановки.       Испытание для души и тела, — держать себя в руках, держать в голове шаги и движения, пусть чуть замедлившись, и при том же, всем сердцем желать большего. И доктор только раззадорен:       — Ну же, ещё, — мурлычет он, виском ощущая чужой пульс на шее, — прошу, скажи ещё.       Увлечённый, он не замечает, как Панталоне скользит рукой от плеча к голове, и как зарывает пальцы в его до сих пор прохладные волосы, но на этот раз Дотторе глотает хрип вместе с бодрящей болью, когда его тянут за них же без доли жалости. Притупленная, полая боль, но почему-то горит и идёт насквозь, подхватываемая приливом дофамина.       — Эгоистичный, невоспитанный зверь, — горячее дыхание опаляет Дотторе ухо. — Спустить тебя с поводка, и я не узнаю родной земли.       Он отпускает, останавливая нарастающее жгучее ощущение в скальпе, и, заставляя отклониться назад, оставляет на шее красноватый след от ногтей. Продолжает с улыбкой, метая глазами искры:       — Восстанет ли Тейват, охваченный пожаром твоего безумия и безрассудства, хм? А восстанешь ли ты?       Буря ощущений, страсти и чувств, не проходит мимо Дотторе бесследно, но держится тот крепко и покорно, — о, Царица, прости его за рвение отдать душу и тело совсем не тебе.       — Только, если жертвенной спичкой стану я сам… Гх— Ах!       Внезапная острая боль где-то на грани поясницы застаёт его врасплох, — комната поместья, как оказалось, не бесконечна, и под настойчивым шагом перехватившего власть банкира, он врезается спиной в необычайно острый угол, кажется, окаймленного железом и множеством узоров стола. Сдержать возгласа теперь не удаётся, но и он сопровождается полным удовольствия сдавленным смехом, электрическим разрядом вдоль позвоночника, а затем и слабостью во всём теле.       Которую, впрочем, нет выбора, кроме как превозмогать, ловя чужие шаги и глушимую звоном в ушах гремящую мелодию, — пластинка шипит всё больше, предвкушая конец, и теряется всё в мыслях доктора точно так же, как теряются в этом шипении звуки. И перед глазами только Панталоне, и ноги путаются сами, заставляя едва ли не падать в чужие объятия, в которые его точно поймают, но не факт, что не уронят сразу после.       Боль здесь играет роль самую незначительную, — Дотторе испытывал себя сильнее, намного, однако стоял на ногах твёрже, — что сделается его крепко сложенному телу? Но пленяющее горячее чувство от груди к животу и кончикам пальцев, стискивающее горло и сжигающее изнутри похуже всякого алкоголя, — совсем другой разговор.       — Очень драматично, — комментирует банкир не то слова, не то поведение. — На суде в Фонтейне скажешь то же самое?       — Смелое предположение, что я до него— Мнх— доберусь, — глотает ещё один удар острым каблуком. — Если и представать перед судом, то только судом собственного разума.       Панталоне закатывает глаза.       — Твой собственный разум давно приставлен к казни и повешен, о какой справедливости речь?       Собрав силы, — точнее, обуздав их неожиданный прилив, — Дотторе ставит ногу дальше нужного и опасно клонится вперёд, крепко держа талию банкира, внимательно наблюдая за реакцией. В конце концов, какой может быть танец без полного доверия партнёру, без невозможности даже допустить мысли, что в чужих руках ты будешь не в безопасности?       Без добровольного заточения в слаженной мелодии движений и чувств, какими бы те ни были?       — Может, и так.       Повисни Панталоне над пропастью, полной пронизывающих насквозь колючих шипов и огня, стал бы так же непринуждённо и легко выныривать из хватки, не забыв, хитро усмехаясь, ударить доктора локтём в рёбра, а затем так же непринуждённо потянуть его обратно наверх, утаскивая за собой? Они держатся слишком близко, так, что Панталоне ярко чувствует частое биение чужого сердца, — не перестаёт удивляться, что оно ещё где-то там, — и неровное, сказать бы, жалкое дыхание, и исходящий от тела доктора пульсирующий жар. И хитро усмехается потому, что прекрасно знает причину, и что кто для кого здесь игрушка, — сложный вопрос, сразу и не ответишь.       Прижимаясь к груди ближе, раззадоривая это пылающее внутри чувство, едва уловимо и несомненно любовно произносят совсем на ухо: «какое редкостное упрямство». Ребро протестующе колет, конечно, но сильнее колет сдерживающая его воображаемая цепь.       Утянуть бы в поцелуй прямо сейчас, — да, точно, — но он стискивает себя сильнее, пока промёрзшая сталь не вопьётся в кожу, не принесёт ещё одну волну горькой пытки, в бокал к которой плеснут сладость удовольствия в чистом её виде, — чище, чем медицинский спирт, — и пока он не выпьет всё залпом. Только тогда, может быть, по телу снова пройдёт разряд и заставит простонать несвязные вещи, требуя добавки, ещё и ещё, пока хватает духа.       Панталоне даже не держит эту цепь. Но и касания горячих рук к исполосованной коже, и амурный шёпот, и сама сладость, принадлежат исключительно ему.       И когда Дотторе снова давится воздухом, натыкаясь спиной на приоткрытую дверь, и когда едва ли не падает вниз по узкой лестнице, ведущей в винный погреб, — чудное, на самом деле, уединенное место, — и когда смотрит на хрупкого с виду банкира, удерживающего партнёра от падения всего одной рукой и с таким видом, будто это тоже только часть танца, распахнутые глаза с трудом успевают налиться страхом, прежде чем его снесёт волна восхищения. Которую он даже не пытается скрыть, когда, на тяжелом выдохе, шепчет в ответ:       — …Поразительно.       Пластинка заканчивается, — как карета превращается в тыкву в полночь, — комната поместья из бального зала в мгновение ока становится простым помещением, полным дорогой еды, роскошной мебели, скучных бумаг, и двоих, пожалуй, ничем не примечательных Предвестников, — в поместье Девятого слуги Царицы они только укрываются от терзающей метели. Какое же это преступление?