Моя любовь — моё всё

1

Эндрю знает истинные факты. Они заключаются в том, что: Эндрю был никому не нужен с того самого дня, как из его груди вырвался первый крик, и никакие другие крики не изменят того факта, что он по-прежнему никому не нужен; все его вещи помещаются в один мусорный пакет; всё в этом мире условно. Из этих фундаментальных истин вытекают правила, о которых Эндрю хорошо осведомлён. Он знает, что должен обращаться ко всем взрослым на «сэр» и «мэм», особенно к тем, кто впускает его в свой дом. Он знает, что должен быть тихим, милым и симпатичным. Что он должен быть хорошим, чтобы его хотели усыновить, пусть даже всего на несколько месяцев. И что он вообще не может жаловаться, если только не хочет, чтобы его снова отдали. Он усвоил все эти правила на собственном опыте — сейчас он в третьей приёмной семье, хотя знает об этом только потому, что подслушал, как это сказал его социальный работник. В любом случае, он был слишком мал, чтобы по-настоящему запомнить первые две. Его нынешний дом отличается от предыдущих одним существенным образом — тут есть ребёнок постарше, Трэвис. Он значительно старше и является родным сыном женщины, которая усыновила Эндрю. Эндрю не уверен, как к этому относится. Это новая переменная, которую ему раньше не приходилось учитывать. Настоящий мальчик с настоящей матерью и фамилией, которая несёт в себе гораздо больший смысл, чем просто код, обозначающий, что ты никому не нужен. Он не уверен, как вести себя рядом с этим мальчиком, как относиться к нему — как к угрозе или как к нейтральному третьему лицу. Разрешено ли с ним разговаривать? Этот мальчик всё ещё считается ребёнком, чтобы разговаривать с другим ребёнком, или он уже взрослый, которых нельзя беспокоить, несмотря ни на что? У Эндрю возникает всё больше вопросов, его пальцы нервно теребят уродливое старое одеяло, которое принадлежит ему дольше, чем он помнит, и почти всегда идёт с ним в комплекте, за исключением времени купания. Это его самое дорогое достояние. Оно принадлежало ему с самого начала, с того момента, как какая-то милая леди обернула им его новорожденное дрожащее тельце, и оно сопровождало его во все дома, куда его посылали. Пристрастие Эндрю к этой глупой изношенной вещи отчётливо видно по потёртостям и обтрёпанным краям, которые стали такими после всех тех случаев, когда его пальцы хватались за ткань в поисках успокоения. Эндрю растягивает ткань, снова складывает её и размышляет. В конце концов, он решает, что его приоритетом должно быть завоевать расположение Трэвиса, независимо от того, представляет он опасность или нет. В любом случае это должно быть полезным. Свою первую неделю в доме он проводит именно так: старается быть хорошим, добрым и интересным, а ещё не раздражать и никогда не злить мальчика. Он собирает всю посуду после еды и не трогает блестящие безделушки Трэвиса, как бы очаровательно они ни выглядели. Он не шумит по ночам, даже когда ему снятся кошмары, упрямо не желая расстраивать мальчика. Он всё равно не уверен, что у него это выходит. Трэвис в основном игнорирует его, хотя, кажется, само существование Эндрю вызывает у него пассивное раздражение. Поскольку Эндрю ничего не может поделать с тем фактом, что существует, он решает, что следует оставить мальчика в покое до того, как его недовольство перерастёт во что-то физическое, что Эндрю придётся скрывать на теле в обозримом будущем. Итак, вместо всего этого Эндрю сосредотачивается на приютившей его женщине. Он вежлив и старается помогать ей по хозяйству, поскольку Трэвису, похоже, плевать. Он много улыбается и делает всё, что в его силах, чтобы показать ей, что он благодарен за то, что она вообще решила взяться за него. По крайней мере, он уверен, что преуспевает в этом. Женщина добра к нему, осыпает вниманием и заботой, а Эндрю наслаждается этим. Она не устаёт повторять, что он хороший мальчик и что она очень рада, что у неё наконец-то появился маленький помощник по дому. Что это прекрасно — иметь под своей крышей кого-то благодарного. Она обнимает его нежно и долго, как делала бы настоящая мать. В конце концов, это его и погубило — он был ослеплён её счастьем и нежными руками. Он забывает следить за её сыном, а когда осознаёт свою ошибку, уже слишком поздно. Однажды леди оставляет его наедине с Трэвисом и отправляется по каким-то делам, довольная тем, что её сын будет рядом и позаботится об Эндрю, если что-то случится. Перед уходом она говорит, что, возможно, за время её отсутствия у них сложатся настоящие братские отношения. И, как полагает Эндрю, у них действительно складываются братские отношения, только не такие, как, вероятно, представляла себе эта женщина. Нет никаких приятных разговоров или дружеского трепания по волосам, зато есть грубые толчки, царапанье ногтями и едкие слова. Трэвис громит его комнату, выкрикивает гадости и называет его вором, маленькой жалкой пиявкой, которая крадёт у него мать. Эндрю сидит неподвижно, держит своё одеяло и принимает всё это. Надеется, что это скоро закончится, как и всё остальное. Как раз в тот момент, когда он думает, что худшее позади, что Трэвис наконец-то выплеснул все крики и гнев, мальчик поворачивается к нему вновь. Он задумчиво рассматривает испуганное выражение лица Эндрю и руки, сжимающие одеяло. На его лице появляется удивление, за которым следует злобное ликование. И тогда Эндрю узнаёт, что за человеческим гневом может последовать кое-что похуже, чем синяки. Позже, когда он сидит на полу, шмыгает носом и беспомощно пытается собрать все обрывки, которые когда-то были его одеялом, то вычёркивает пункт «все мои вещи помещаются в один мусорный пакет» из своего списка истин и заменяет на «на самом деле у меня ничего нет; вещи принадлежат мне ровно до тех пор, пока не появится кто-то более крупный и сильный». Его вернули в приют некоторое время спустя. Женщина крепко обняла его на прощание и со слезами на глазах сказала, что это не его вина. Что он идеален, и она была бы рада, если бы он остался, но она должна уделять больше внимания своему сыну. Настоящему сыну. Тому, фамилия которого несёт в себе гораздо больший смысл, чем просто код, обозначающий, что ты никому не нужен. Эндрю думает, что следовало бы уже привыкнуть к быстротечности всего в его жизни, но, сжимая в руках остатки того, что когда-то было для него самым дорогим, он не может не чувствовать горькое разочарование вновь и вновь.

2

У Эндрю совсем маленькие ручки, когда он перебирает простыни. Ему уже семь лет, но он маленький, меньше большинства других детей, поэтому выглядит младше. Его руки тоже выглядят более маленькими, чем у сверстников. На фоне простыней на этой кровати, предназначенной для взрослого человека, они выглядят особенно крохотными. Эндрю сидит на краю, рассеянно болтая ногами в носках. Его новый приёмный отец, Стивен, велел сидеть здесь, пока сам ушёл в ванную. Эндрю пока не знает, как всё устроено в этом доме. Не знает, что будет более болезненно, если он останется или уйдёт, поэтому он остаётся на месте. Смотрит на синяки на коленках, выглядывающие из-под шорт, и рассеянно шевелит пальцами ног, ожидая, когда напряжённые мышцы расслабятся. Стивен возвращается в комнату с какой-то бутылкой в руке. Он садится рядом с Эндрю и кладёт свою большую, взрослую, ладонь ему на бедро. На его лице сияет приятная улыбка, и в этом доме пока не произошло ничего плохого, но Эндрю не может избавиться от ощущения неправильности, которое проникает глубоко в его душу. Это ощущение усиливается, когда Стивен говорит снять футболку. Эндрю смотрит на мужчину широко раскрытыми глазами, гадая, серьёзно ли тот имеет это в виду. Похоже, так оно и есть, поэтому Эндрю подчиняется и получает в награду поглаживание по голове. Затем Стивен объявляет, что сделает ему массаж, потому что находиться с ним дома было одним наслаждением, и он хочет как-то отблагодарить ребёнка. Эндрю не знает, как сказать, что на самом деле не хочет никакой массаж, при этом не потеряв расположения Стивена, поэтому он не говорит ничего. Следует инструкциям и спокойно ложится на живот. Его голова повёрнута вбок, и он может увидеть, как его маленькие пальчики касаются ткани постельного белья. Он рассеянно размышляет, не является ли рост единственным, чем он отличается от других детей. Не чувствуют ли они такое же странное скручивание в животе всякий раз, когда их отцы пытаются сделать для них что-то приятное. Первое ощущение холодной жидкости на спине заставляет его вздрогнуть. Но затем большие тёплые руки опускаются на его мышцы, и Эндрю думает, что всё в порядке. Ладони Стивена достаточно крупные, чтобы прикрыть половину его спины, когда пальцы разведены в стороны, и исходящее тепло проникает глубоко внутрь Эндрю и помогает расслабиться. Как раз в тот момент, когда он думает, что внутреннее ощущение не имеет никакого обоснования, руки Стивена опускаются под резинку его шорт. Мальчик замирает. — Э-э... сэр? — неуверенно зовёт он. — Я не- то есть, мне кажется, что я достаточно расслаблен, сэр. Звонкий смех Стивена наполняет комнату, когда он стаскивает с Эндрю шорты. — Ох, малыш. Позволь мне делать об этом выводы. Эндрю дрожит, то ли от холода на открытой коже, то ли от слов Стивена, он не уверен. На языке вертятся слова, что-то о том, что всё это ощущается странно, что это неправильно и ненормально, но он сглатывает их. Не похоже, что у него когда-либо были нормальные семейные отношения. Наверное, всё в порядке. Всё перестаёт быть в каком-либо порядке, когда скользкие пальцы Стивена начинают хватать, лезть и проникать в те места, в которых, по мнению Эндрю, детей касаться не следует. Что-то внутри пробуждается к жизни, и он пытается встать, потому что это неправильно, он чувствует себя крошечным и пристыженным, и он скорее даст себя избить, чем будет терпеть это дальше. Но вытянутая рука Стивена толкает его обратно на одеяло, и Эндрю никогда раньше не чувствовал себя таким беспомощным. — Сэр...? Я хочу встать, мне это не нравится, — голос Эндрю звучит тихо, его щёки горят от стыда, и он просто хочет уйти. Стивен никак не отвечает, но Эндрю слышит звук расстёгиваемого ремня, а затем его прижимают к кровати, и Эндрю задыхается при следующем вдохе. Он не совсем понимает, что происходит, но ему больно, неуютно, и он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. — Н-нет, хватит, хватит. Отпустите меня, мне это не нравится, — предпринимает ещё одну попытку Эндрю. Стивен не останавливается. Когда он говорит, его голос звучит слегка запыхавшимся: — Не нравится? Но я так сильно забочусь о тебе. Это немного неблагодарно, не думаешь? Эндрю не знает, что на это ответить. Не знает, какой ответ правильный, какой ответ причинит ему наименьший вред. Поэтому он замолкает, только время от времени издаёт болезненные вздохи и пытается не обращать внимания на то, как непроизвольно вздрагивает его маленькое тельце. — Но всё в порядке, малыш, я прощаю тебя. Я даже остановлюсь, если ты действительно этого захочешь, — продолжает Стивен, не обращая внимания на молчание мальчика. Эндрю может только утвердительно прошептать и тупо кивнуть, надеясь, что мужчина поймёт и прекратит то, что происходит. Он не прекращает. В следующий момент рука ложится ему на затылок и слегка встряхивает его. — Эй, Эндрю, давай же. Где твои манеры? Что ты должен сказать? — Извините, — хрипит мальчик. — Пожалуйста, хватит. — М-м, так-то лучше, — Стивен продолжает двигаться. — Но, по-моему, ты кое о чём забыл. Как ты должен обращаться ко мне? — Сэр, — срывается с губ Эндрю, отчаянно и болезненно. — Пожалуйста, остановитесь, сэр. Пожалуйста. — Хороший, хороший мальчик, — усмехается тот. — А теперь продолжай. Я остановлюсь, когда пойму, что ты действительно этого хочешь. Так что Эндрю продолжает умолять. И Стивен тоже продолжает свои действия. Отчаянные мольбы мальчика, похоже, совсем не действуют на него. Или, по крайней мере, не так, как это было бы выгодно Эндрю. Беспомощность душит, поэтому Эндрю сосредотачивается на том, как сильно белеют костяшки пальцев его маленькой детской ручки, вцепившейся в простыни, и старается не смотреть, не слышать и не вспоминать. Это не в первый раз, когда Эндрю осознаёт, что у него ничего нет, но этот момент самый сокрушительный. Он впервые узнаёт, что абсолютно ничто в мире ему не принадлежит, даже его тело. Особенно его тело.

3

Эндрю смотрит на лицо своего близнеца и тоскует. Это больно. Видеть собственную кровь и думать только о боли, которая последует за этим. Видеть надежду в искажённом отражении своего собственного лица и знать, что она не принесёт им обоим ничего, кроме сожаления и разочарования. Он по глупости полагал, что одного грубого письма и гробового молчания с его стороны будет достаточно, чтобы убедить брата никогда не писать ему снова, но, возможно, неспособность отказываться от безнадежных случаев — у Миньярдов в крови. Итак, Эндрю смотрит, думает о Касс и тоскует. Касс — это глоток свежего весеннего воздуха в его жизни, согревающая чашка горячего шоколада. Особенно когда она улыбается, у её глаз появляются морщинки из-за веселья; когда щель между её зубов гордо показывается миру. Эндрю любит её так сильно, как только может любить что-либо и кого-либо. Что ещё важнее, Эндрю хочет её в своей жизни и хочет, чтобы она осталась. Даже когда она отводит взгляд и стирает одну запачканную простыню за другой, ничего не говоря, Эндрю хочет, чтобы она была рядом. Он думал, а может, просто надеялся, что она останется, несмотря ни на что. Что она будет первым человеком, которого он сможет назвать своим. Не только своим, он это знает. Конечно, она также принадлежит Дрейку, но Эндрю научился делить с этим парнем гораздо больше, чем просто материнскую любовь. Он делит с ним свою постель и своё тело, и это ужасно, но он думает, что это та цена, которую стоит заплатить, если это означает, что Касс останется его человеком. По итогу это не имеет особого значения. Ни его любовь, ни его желания, ни его готовность делиться. Потому что Эндрю, не задумываясь, пожертвует своей собственной жизнью, но не чужой. Навлечь на брата то же, что ежедневно стиснув зубы терпит он сам, только ради того, чтобы по глупости сохранить Касс, — этого Эндрю не допустит. Итак, в карих глазах, таких же, как у него, Эндрю видит выбор, который был принят с тех пор, как Дрейк впервые заговорил об Аароне. Среди пятен коричневого, зелёного и растаявшего мёда Эндрю видит, как рушится фасад счастливой семьи, как уходит мать, которая всё равно никогда не была хорошей матерью. В его тонких волосах и знакомом крючковатом носу отчётливо звучит зашифрованное послание: он не имеет права хвататься за что-либо, что ему ценно.

4

В последнее время всё кажется таким, чёрт возьми, забавным. Отчаянные попытки Кевина привлечь его внимание к экси, человеческое пугало, скрывающееся под именем Нил, Ваймак, смотрящий на него так, словно он может стоить чего-то большего, чем ножи, спрятанные под его нарукавными повязками. И таблетки, особенно эти маленькие ублюдки. Они такие забавные, что он всё время непроизвольно хихикает сквозь зубы. Действительно забавно, что после стольких прожитых лет Эндрю всё ещё остаётся наивным маленьким ребёнком. И все его убеждения рушатся, когда он сталкивается с реальностью. Эндрю думал, что даже если его выбор и тело никогда не принадлежали ему, по крайней мере, его разум принадлежал. Что он всегда может укрыться от всего в своей собственной голове, что это единственное, что он всегда сможет контролировать. И он тоже боролся за эту возможность. Вот почему он на самом деле сотрудничал с Би — он решил, что не позволит ничему, ни воспоминаниям, ни прошлому опыту, управлять своими мыслями. Теперь таблетки смеются над ним с того места, где он замечает их. Эндрю смеётся им в ответ, ощущая головокружение и тошноту. У него такое чувство, будто он долго кружится и не может остановиться. Его мысли без конца и дико кружатся: синие таблетки, синие глаза, голубые, как цианид, это всё как раз похоже на цианид, один из симптомов отравления которым — это одышка и шум в ушах, шум в ушах, у него всегда звенит в ушах, но он не знает, от крика это или от смеха, и не знает, смех или крик выдаёт его собственный рот или чей-то чужой, и не знает, когда в последний раз мог вздохнуть полной грудью, и под кожей у него ползают личинки, и он хочет разрезать кожу, вытащить их одну за другой, но ему нельзя, ровно как нельзя останавливаться или делать паузу, дышать, думать. Честно говоря, это утомляет. Постоянные скачущие мысли, постоянный поток чувств, вызванных этими забавными маленькими таблетками. Каждый раз, когда его кормят одной из них, по расписанию, как ёбаного пса, он послушно глотает, а затем представляет, как маленькие синие, голубые, пилюли танцуют в его мозгу. Эндрю не думает, что это желанный эффект лекарств, но ничего не говорит. В последнее время с его губ срывается слишком много непрошеных слов. Он всегда спокоен, никогда не бывает один и не контролирует себя, только он и танцующие таблетки, они кружатся, кружатся, как на карусели, и, о, однажды он был на карусели с Касс, Касс как Кассандра, та система управления базами данных, которая поддерживает компьютерные кластеры, Эндрю знает, потому что читал об этом однажды, и теперь его разум никогда не позволяет ему забывать что-либо, и Эндрю думает, что ему нужна Кассандра, чтобы его мозг управлял всеми блоками его воспоминаний, а потом он вспоминает, что не так давно ему тоже была нужна Касс, та самая личность, не система баз данных, и он хотел, чтобы она осталась, но там, где была Касс, был и Дрейк, и чьи-то руки танцевали на его коже, танцевали так же, как те маленькие таблетки, и разве это не забавно? Это кажется забавным. В последнее время всё так, чёрт возьми, забавно.

5

Эндрю считает, что с Аароном действительно должно было быть проще. В конце концов, Аарон никогда по-настоящему не принадлежал ему. Более того, он прекрасно понимает, что у Аарона нет желания принадлежать ему, но они заключили сделку именно по этой причине. Оставаться вместе, несмотря на все взаимные обиды и разочарования. Он чувствует себя глупцом из-за того, что посчитал Аарона достаточно благородным, чтобы сдержать слово. Эндрю знает о Кейтлин, потому что он не такой идиот, каким, похоже, его считает братишка. Было до боли просто определить точный момент, когда они начали встречаться, ведь Аарон, казалось, внезапно расцвёл. Он, казалось, смягчился, стал двигаться свободнее. Больше улыбаться. Ох, он изо всех сил старался не выдавать себя, но Эндрю дожил до этого дня только благодаря способности наблюдать и понимать. Так что да, Аарон внезапно расцвёл. Эндрю перекидывает ноги через зияющую пропасть, тянущуюся вдоль края крыши, и смотрит на кампус. Закуривает сигарету. Затягивается, выдыхает. Пытается сдержать свой гнев. Он не помнит, когда в последний раз был в такой ярости. Он даже не может точно определить причину. Нарушение их сделки? Тот факт, что Аарон, похоже, бросает его и обретает счастье, в то время как Эндрю давным-давно отказался от этого? Или то, что даже со всеми неудачными спасениями, которые он предпринял после Касс, он всё равно остаётся жалким бессильным в попытках наконец-то обрести что-то, кого-то? От Эндрю также не ускользнул намёк на то, что его усилия напоминают травку, которая мучила его брата. Ещё одно неприятное осознание. Просто Эндрю не знает, как убедить кого-то остаться, если не с помощью грубой силы. Если он не проникает своими корнями в каждую складочку чьей-то кожи, то какая причина у другого человека оставаться? Как Эндрю может удерживать кого-то, если не в кандалах? Если не быть железным шаром, прикованным к ногам и придавливающим их к земле? Вдох, выдох. Взмах ногами. На его лодыжках нет железного шара, но он всё равно ощущает тягу, которая тянет его вниз, вниз, вниз через три этажа, к земле, а потом ещё ниже, под землю на глубину шести футов. Он покачивает ногами из стороны в сторону, чтобы избавиться от этого ощущения, но оно никак не уходит. Затягивается, выдыхает. Подумывает затушить сигарету о нежную кожу запястья, но передумывает. Это в любом случае глупая идея. Вместо этого он прижимает её к крыше, в конце концов отпускает и смотрит, как она стремится вниз. Отпускать, всегда отпускать. Так глупо. Эндрю не знает, почему его глупое сердце всё ещё так отчаянно пытается цепляться за надежду.

6

Они сидят на крыше и обмениваются ленивыми поцелуями, окутанные сигаретным дымом, когда Нил задаёт вопрос: — Можно я тебе отсосу? Слова срываются с его языка вместе с клубами дыма, а затем повисают в пространстве между ними. Эндрю смотрит на него с непроницаемым выражением лица, но Нил не сводит глаз с того, как его пальцы сжимают сигарету. Эндрю задаётся вопросом, от смущения или от холода у него порозовели уши. После минуты тяжёлого молчания он уточняет: — Прямо сейчас? Нил как бы фыркает. Весело выдыхает через нос. Эндрю не может поверить, что даже при всём этом находит рыжего придурка привлекательным. — Нет, не сейчас. Просто- когда-нибудь. Если захочешь. Эндрю кивает, и на этом всё. Они не вспоминают об этом несколько месяцев. День Благодарения приходит и уходит, затем Рождество, потом Новый год. Когда наступает апрель, им неожиданно перепадают выходные и пустой дом в Колумбии. Они собирают вещи и едут туда в приятной тишине. Они занимаются этим в ту же ночь. Вечером, в перерывах между поцелуями и нежными прикосновениями, Нил спрашивает, а Эндрю соглашается. Нил улыбается так, словно он подарил ему целый мир, опускается на колени и достаёт член Эндрю из джинс. Он трогает, дразнит и облизывает, а потом, наконец, обхватывает головку своими пухлыми губами, и Эндрю не может сдержать дрожь, прокатывающую по телу. Потому что Нил такой настоящий, такой тёплый, такой красивый. Он стоит на коленях между ног Эндрю, доверчивый и открытый, солнечный свет блестит в его волосах, и всего этого почти слишком много. Почти. Сначала Нил действует осторожно: нежно сосёт, отстраняется с влажным чмоканьем и смотрит на Дрю, ожидая подтверждения того, что у него всё в порядке. Когда тот просто проводит пальцами по его медным волосам и ничего не говорит, губы Нила растягиваются в лёгкой улыбке, а после он возвращается к делу. Он прижимает язык к нижней стороне члена и прокладывает путь вверх по стволу этими сводящими с ума любопытными движениями, которые заставляют пальцы Эндрю неосознанно цепляться за волосы Нила. Затем он снова берёт Эндрю в рот, но на этот раз давится, беря все больше и больше, пока его слегка не тошнит. Пронзительные голубые глаза тут же наполняются слезами, и когда Нил поднимает взгляд, встречаясь с тяжелым взглядом Эндрю, одна непрошеная слезинка скатывается по его щеке. Эндрю ловит её большим пальцем и, держась за покрытое шрамами лицо, мягко отталкивает его. — Нил, — у него хриплый голос, — не заставляй себя. — Я не заставляю. Мне- мне действительно очень понравилось, — Нил смотрит на его член из-под влажных ресниц, и во взгляде виднеется голод. — Можно я продолжу? Если Эндрю до этого не чувствует себя уничтоженным, то таким его делает голос Нила. Он звучит так, будто его использовали, и от этого внутри Эндрю просыпается что-то постыдно горячее. Однажды Нил станет его погибелью, думает он и шепчет «да» в тишине их спальни. Нил возвращается к этому с ещё большей энергией и возбуждением, чем раньше. Прежняя нервозность рассеивается, и он становится более уверенным в своих прикосновениях, с удовольствием глотая член Эндрю всё глубже и глубже. Он давится, склоняется ниже, давится ещё больше. В промежутках он мычит, это тихие звуки, являющиеся чем-то средним между отчаянным стоном и ленивым удовлетворением. Кажется, что он делает это больше для собственного удовольствия, чем для удовлетворения Эндрю, и всё это время слёзы одна за другой текут по его лицу. Отдалённо Эндрю думает, что ему следовало бы чувствовать себя виноватым из-за этого — из-за того, что он наслаждается чьими-то слезами, пока сам получает сексуальное удовольствие. Возможно, он будет чувствовать себя виноватым позже. Но сейчас он не может заставить себя беспокоиться, потому что это Нил. Всегда такой осторожный Нил. Который просил об этом, который ждал, который опустился на колени по собственному желанию, а в его глазах сияло благоговение. Нил, у которого виден стояк в штанах и который выглядит таким же довольным, как и всегда, когда Эндрю позволяет ему прикасаться к себе, если не куда более довольным, чем обычно. Нил, который выпускает член Эндрю из своих губ, чтобы перевести дыхание, тяжело дыша, и пристально наблюдает за Эндрю, пока прижимается в местечко между его членом и бедром. Это означает, что член Эндрю ложится на его щёку, размазывая предэякулят и слюну по шрамам. Эндрю не может смотреть слишком долго, потому что боится, что кончит от одной только картинки. — Эндрю, — имя срывается с губ Нила, как молитва, вместе с судорожным вздохом. — Эндрю. Я хочу, чтобы ты трахнул моё лицо. Да или нет? Эндрю на мгновение замирает. Пристально смотрит в голубые глаза, ища хоть какие-то признаки напряжения или дискомфорта, но ничего не находит. Вожделение скапливается в животе, и он почти уверен, что член дёргается от того, как Нил ухмыляется и упирается языком во внутреннюю сторону своей щеки, умудряясь ласкать Эндрю по всей длине даже через разделяющую их кожу. Эндрю прищуривается и чувствует, как здравомыслие покидает его. — Уверен? Нил кивает. — Нил. Тот выглядит таким до боли влюблённым, когда отвечает: — Да, Дрю. Да. Заставь меня подавиться своим членом. И блять. Блять. Кто такой Эндрю, чтобы отказываться от этого? Он проводит рукой по затылку Нила, запуская пальцы в рыжеватые волосы и обхватывая его голову, словно она является тем, что нужно оберегать. Глаза Нила блестят от возбуждения, когда он направляет его обратно к своему члену и толкает. В каком-то смысле это даже лучше. Контроль, доверие, влажный жар, отчаянные звуки и слёзы. Эндрю упивается доверием, властью, удовольствием. Он знает, что это всё ещё сопровождается нежностью. Но, похоже, им обоим такое нравится. Нил податлив в его руках, он послушно выполняет каждую безмолвную команду с явным рвением. Когда Эндрю двигает его головой, он легко подчиняется. Когда Эндрю удерживает его на месте и начинает толкаться сам, Нил замирает, расслабляет горло и просто принимает его. Он прекрасен. Эндрю выкраивает минутку, чтобы подумать о том, как всё меняется. О том, что где-то между медикаментозным хаосом в его голове и обещанием остаться он вырос настолько, что смирился с тем, что он у кого-то первый. Что где-то между жестокостью Дрейка и гнилостью Пруста ему удалось стать мягким и принять чужую мягкость. Когда он глубоко погружается в жаждущий рот Нила и остаётся там, прижав нос Нила к своему паху и прищурив глаза от удовольствия, он думает о вере в себя и Нила, которая позволяет им быть прямо здесь и прямо сейчас. Он удерживает Нила в таком положении ещё несколько секунд, прежде чем мягко отстранить его. В ответ на вопросительный взгляд Нила он говорит: — Я близко. Не хочу реально заставлять тебя задыхаться. Нил только кивает и прижимается лицом к его ноге. Он осыпает кожу лёгкими, как пёрышко, поцелуями и хрипло шепчет: — На моё лицо? Всё внутри Эндрю сжимается под натиском возбуждения. Он кивает и обхватывает член рукой. Глаза Нила закрыты, лицо красное, губы пухлые. Он выглядит мягким и блаженным, и, в конце концов, именно эта мысль доводит Эндрю до крайности. Он тихо стонет, кончая, и наблюдает, как сперма заливает лицо Нила. Тот лениво приоткрывает глаза, в которых пляшет счастье, непристойно слизывает сперму с губ и со всех участков лица, до которых может дотянуться. Сердце Эндрю поёт от любви. Они остаются в таком положении на мгновение, переводя дыхание. Затем Эндрю берёт Нила за подбородок и заставляет встретиться взглядами, проверяя, как он себя чувствует. Парень всё ещё выглядит счастливым, и Эндрю радуется этому факту с глубочайшим удовлетворением. Он протягивает руку и втирает остатки своего удовольствия в покрытую шрамами кожу, не заботясь о том, насколько странным это может показаться. Затем опускает взгляд на член Нила, непристойно выпирающий из его боксеров. — Ты? — спрашивает он, уже начиная двигаться, но одно движение головой останавливает его на полпути. — Я в порядке. Мне и так нравится, — шепчет Нил в кожу Эндрю. — Просто... Не отпускай меня? Немного? — Хорошо, — шепчет Эндрю в ответ. Он осторожно гладит его неровную кожу, большим пальцем проводя по теням, которые отбрасывают ресницы. Пальцы другой руки запускает в рыжие волосы, расчёсывая их и нежно почёсывая кожу головы. Нил вздыхает, доверчиво и удовлетворённо. Они отстраняются друг от друга, когда Эндрю начинает испытывать дискомфорт из-за собственной наготы. Нил поднимается на ноги, довольный, несмотря на то, что его колени хрустят и ноют от напряжения. Эндрю решает сходить в душ, после того как прижимается губами к его виску всего на мгновение, слишком долгое, чтобы не иметь никакого значения. Он чувствует тяжёлый взгляд Нила, когда уходит. Стоя под душем, Эндрю восхищается переполняющим его чувством правильности. По коже не бегут мурашки, мрачные воспоминания не затуманивают разум. Всё, что есть, — это воспоминания о нежных прикосновениях Нила, аромат их общего геля для душа и уютная, умиротворяющая тишина. Позже, когда они оба вымыты и лежат под одеялом, лицом к лицу, но не касаясь друг друга, Нил нерешительно протягивает руку и опускает её ладонью вверх на пропасть, разделяющую их. — Можешь взять меня за руку? — шепчет он в темноту. Голос слегка надрывается на середине предложения, и у Эндрю щемит в груди. Они никогда раньше такого не делали. Но и Нил никогда не казался настолько неуверенным. Эндрю наблюдает, как по пальцам Нила пробегает мелкая дрожь. Внезапно его озаряет. Это — то, чем они молча делятся, к чему прилагают усилия, о чём заботятся и лелеют, — принадлежит ему. На самом деле это его. Он может обладать этим, а может потерять. И он отказывается позволить первой, действительно принадлежащей ему вещи пропасть. Мир может попытаться вырвать её только из его мёртвых холодных пальцев. Он протягивает руку, просовывает свои пальцы между пальцами Нила и сжимает их. Нил скручивается калачиком вокруг этой единственной точки соприкосновения, будто это его единственная опора. Его глаза блестят. Эндрю это не нравится. Он придвигается ближе, кладёт другую руку на шею Нила и слегка сжимает. — Поговори со мной, — хрипло требует он. Следующий вздох Нила прерывается дрожью. — Не знаю, Дрю. Это было- это было приятно, клянусь. Это было «да», — Нил всхлипывает, прежде чем продолжить: — Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Это нормально? Нормально ли это, спрашивает Нил, и Эндрю сдаётся. — Иди сюда, — он притягивает Нила ближе, и они прижимаются лбами друг к другу, не соприкасаясь телами. Так они и засыпают, разделяя тепло и уют, которые приходят только от того, что находишься рядом с человеком, которому безоговорочно доверяешь. Завтра они поговорят об этом. Нил объяснит, что уязвимость, которая приходит с сексом, иногда заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке, а Эндрю заверит его, что, несмотря на собственные проблемы, Нил всегда может на него положиться. Что Эндрю знает, каково это — чувствовать себя не в своей тарелке после секса, и он никогда не поставит Нила в такое положение, в котором ему придётся справляться с этим в одиночку. Но это будет завтра. Сегодня они засыпают, наслаждаясь одним кислородом, нежась в том, что принадлежит только им двоим.