Саранхэ

      — Хаджун, — шёпот Аллена разрезает тишину улицы, и Хаджун неохотно, отрываясь от разглядывания всевозможных огоньков города под ними, переводит взгляд на него. Бровь приподнята, и Аллен в первое мгновение даже хочет вскинуть руки и оправдаться за неслыханную дерзость, позволенную в моменте ночи, но сглатывает и несмело продолжает. Язык, правда, ворочается с трудом, но складывать предложения получается, и этого достаточно, чтобы донести свою просьбу до друга. — Можешь научить меня корейскому? Мы ведь все говорим на японском, а ты один на корейском. Я хочу говорить или хотя бы попытаться говорить с тобой на твоём языке. Это будет… Моя благодарность за то, что ты делаешь для нас. Ты делаешь для нас очень много, Хаджун.       Хаджун ответом его не удостаивает, просто возвращает внимание к ярким вывескам на магазинах, и Аллен выдыхает, ожидая этого. Поэтому вновь обхватывает пальцами кружку с остывшим чаем, о котором забыл, засмотревшись на непослушные прядки волос на голове друга, и делает новый глоток. Напиток уже не обжигает, но и тепла не приносит. На балконе морозно, и он сильнее натягивает рукава зипки, стараясь согреть руки, которыми ему предстоит написать ещё множество музыкальных шедевров, и терять их не хочется. Но Аллен не будет Алленом Сугасано, если бы не попытается снова, подходя к парню и слабо толкая его в такое же продрогшее плечо. Под тканью свитера дрожь едва заметна, но Аллен, будучи лучшим и единственным — и неповторимым — другом Хаджуна, видит даже это. Потому что кто, если не он? Только Анн, но их сейчас здесь нет, потому ему придётся одному уговаривать и на занятия корейским, и зайти бы в квартиру.       — Почему нет?       — Потому что так я могу называть вас всех придурками, а вы этого не понимаете. Корейский — моё преимущество. Я не хочу учить новый язык ради того, чтобы лишний раз назвать вас идиотами.       Аллен усмехается, широко растягивая губы, и Хаджун бросает на него раздражённый взгляд через плечо.       — Ты такой предсказуемый, Хаджун.       — А ты придурок, который не может заткнуться, но я же молчу, — он пожимает плечами, отталкиваясь от перил, и приглаживает торчащие волосы. Всё же идеальный принц может быть не идеальным, но остальным знать об этом не обязательно, поэтому он поправляет ещё и ворот футболки, выглядывающий из-под мятной ткани свитера. — Мой ответ — нет, и даже не из-за этого. Я просто не хочу тратить своё время на всякую ерунду.       — А если я докажу, что я способный ученик? Такой же крутой ученик корейского языка, как и исполнитель лучших песен, — Аллен выпячивает грудь, по которой едва не хлопает ладонью, и ставит руки на бока, но на лице Хаджуна не дрогает ни один мускул, отвечающий за улыбку или согласие.       — О да, способный настолько, насколько и скромный, я помню, не утруждай себя. Не нужно распинаться передо мной, всё равно мой ответ останется отрицательным, — и посчитав, что разговор исчерпан, а дурацкая тема закрыта, и он может спокойно уйти в квартиру, Хаджун шагает в сторону дверей, но Аллен ловит его за локоть, стискивая в ледяных руках кожу. Он морщится из-за разных температур, но не оборачивается. — Аллен, я же сказал нет, не вынуждай меня толкать тебя с балкона вниз. Шанс остаться в живых ничтожно мал. Аллен.       С ответом явно медлят, даже дыхания не слышно, лишь пальцы крепче обхватывают руку, и Хаджун с обреченным выдохом разворачивается. Аллен упрямился, когда это было нужно и реально выручало их из передряг, и когда… Всё доходило до того, что ему попросту затыкали рот, дабы не усугублять. Его непреклонность и желание добиться своего сейчас больше бесят, чем восхищают.       — Ну пожалуйста?       Аллен складывает руки в умоляющем жесте, даже ноги подгибает, готовясь встать на колени, но под гневным взглядом остаётся в прямом положении и строит слишком жалобные глазки, что любой другой сдался бы под его напором. Но Хаджун не «любой другой», он живёт с этим придурком долго, поэтому знает все его приёмы.       — Нет.       Разочарованный стон и глухой звук столкновения колен с полом звучат уже в спину, и он входит в квартиру, прикрывая дверь на балкон. Не собирается он возиться со всякими из-за их прихотей и спонтанных идей, которые вряд ли приведут к чему-то хорошему. Возможно, потому что не все его секреты должны быть озвучены, а, возможно, ему чуть-чуть хочется проверить, насколько далеко зайдёт парень.

⁕⁕⁕

      Утром, едва Хаджун пересекает расстояние от двери до кухонного острова, на котором уже стоят две кружки с дымящимся и ароматным кофе, к нему подходят одновременно веселые и обеспокоенные Анн, взглядом указывающие на Аллена. Тот полулежит на кофейном столике, окружённый исчёрканными бумажками и ручками. Ноутбук явно в спящем режиме, как и его хозяин, и Хаджун вздыхает, закатывая глаза.       — Он снова всю ночь не спал. Вот же непробиваемый дурак, — Анн не звучат раздражённо, но в их голосе слышится неодобрение. Фестиваль давно закончился, а Аллен всё не меняется.       Он безмолвно соглашается с Анн, берёт две кружки в руки и подходит к Аллену. Одну кружку ставит на стол на безопасном расстоянии, чтобы парень при пробуждении не снёс её, а вторую обхватывает сильнее, садясь на диван. Привычно подгибает ногу под себя и взглядом обводит очередной беспорядок, но внимание привлекает текст на них. Это не лирика к их новой песне, не попытки уйти в поэта и даже не конспекты для учёбы. Хаджун разглядывает в корявых закорючках что-то родное, но немного стёршееся из памяти, и удивлённо застывает, склонившись к Аллену. Все бумаги исписаны корейскими иероглифами и короткими словосочетаниями.       Неужели этот придурок вместо того, чтобы спать или писать песни, старательно изучал корейский? Хаджун вздыхает, выпрямляясь и закусывая губу. Свой ответ он уже дал и решение менять не собирается, но отчего-то в груди разливается тепло, которое он ощущает лишь рядом с Алленом. В первый раз это случилось, когда он пригласил парня в свою квартиру, а во второй… Во время их разговора, пока их разделяла дверь, и в руках Анн остывал примирительный кофе. Ни моделинг, ни выступления на сцене не могут сравниться с тем, что делает с его сердцем Аллен, и Хаджун, привыкший к холоду со стороны людей, до сих пор пугается этого. Он доверяет немногим, а сердце открывает только друзьям, но Аллен явно хочет большего, если старается заполнить собой всё его пространство. Одна квартира, одна команда, одна музыка, а теперь ещё и один язык. Чего парень добивается этим?       — Эй, Аллен, просыпайся. За окном новый день, солнышко стоит высоко, кофе готов, — Хаджун пихает его пяткой между лопаток, настроенный не смотреть на кривоватые иероглифы, и повторяет свою попытку разбудить. Аллен наконец шевелится, тихо постанывая от негодования, и среди приглушённого бормотания и причмокивания он разбирает «Ещё пять минуточек, пожалуйста». — Если ты сейчас не поднимешься, я продам твой ноутбук в любом магазине за одну иену.       Угроза действует лучше всякого будильника, и Аллен с воплем подрывается, пиная стол и расплескивая кофе по столешнице. Хаджун не удивляется его природной неуклюжести, но никак это не комментирует, оставляя нравоучения Анн, которые сейчас почему-то молчат, и он оглядывает кухню через плечо. Помещение пустует. И когда успели сбежать?       В это время Аллен старается реабилитироваться и привести себя в порядок, но след от ручки на щеке выглядит настолько забавно, что Хаджун не сдерживает усмешки. Правда получается по-домашнему, по-доброму, и парень напротив даже не хочет злиться за насмешку над его оскорблённой честью.       — Его нельзя продавать.       Хаджун хмыкает, наконец пробуя кофе из своей кружки, и вдыхает приятный аромат, уже давно впитавшийся в каждую поверхность их квартиры. В шкафах хранится пара упаковок чая, но они игнорируют его и вместо этого варят кофе. День не начнётся и не продолжится, если необходимая доза кофеина не попадёт в организм.       — В этом мире можно продать всё, а твой ноутбук тем более не станет исключением.       Аллен оскорблённо складывает руки на груди, и Хаджун с невинной улыбкой хлопает ресницами, смотря на него снизу вверх. Парень удерживает обиду на лице ровно две секунды, а затем сдаётся и падает рядом с ним, прижимая подушку к себе.       — Ты всю ночь занимался корейским?       Он кивает, сжимаясь весь и сонно прикрывая глаза, и Хаджун оставляет все колкие комментарии при себе. Это глупое рвение ему совершенно непонятно, он на месте друга лучше потратит время на более полезное дело, но у Аллена, кажется, другое мнение насчёт всего. Сколько он ещё будет стараться ради Хаджуна? Его появления в жизни предостаточно.       — Ты же отказался, и я решил доказать тебе, что я способный ученик. И даже если ты откажешь снова, я продолжу заниматься один.       Дурак.       Если бы упёртость стала человеком, то, без сомнения, — Аленном, который вновь на грани между сном и бодрствованием, и Хаджун, беззлобно закатывая глаза, позволяет ему вздремнуть ещё чуть-чуть. Выходные на то и даны, особенно таким дуракам, предпочитающим мягким кроватям деревянный столик посреди гостиной.       — Но я сделаю всё возможное, чтобы ты согласился мне помочь. Я хочу общаться с тобой не только на японском и языке сарказма.       — Себя сначала приучи спать в постели, а не здесь, дурак, тогда и поговорим. Скоро все болячки мира себе заработаешь.

⁕⁕⁕

      Спустя недели Аллен не успокаивается. Напротив. Он покупает учебники по корейскому языку, находит множество дополнительных уроков в интернете, включает хип-хоп на корейском и повторяет уже выученные слова и предложения. Холодильник напоминает цветастую мозаику, увешанный стикерами, которые Анн всё чаще находят в шкафчиках рядом с кофе и чаем, а зеркало в ванной отпечатками попыток вызубрить новое. При включении телефона всплывают уведомления из приложений по изучению языка, а руки, привыкая, выводят на краях тетрадей корейские иероглифы и слоги. Аллен не хвастается своими успехами, будто держит прогресс в тайне, но Хаджун по стикерам убеждается, что парень продвигается быстро. Ему же с японским пришлось попотеть в своё время, и, если бы не стрессовая ситуация в связи с переездом, он вряд ли взялся бы за это так скоро.       — Вы поспорили или что-то другое? Почему он, как одержимый, постоянно учит корейский язык? Это длится уже недели три, если не меньше, — в конце дня, когда они снова дожидаются Аллена для ужина, Анн кладут свою ладонь на плечо Хаджуна и кивают в сторону холодильника. Они звучат взволнованно, и Хаджун, проследив за их взглядом, не находится с ответом. Это уже похоже на помешательство и начинает здоровски подбешивать. — Если вы на что-то поспорили, не проще ли спор аннулировать? Аллен сейчас вообще не спит.       — Знал бы я сам, Анн. Аллен попросил меня помочь ему в изучении корейского, и я отказался, потому что… Но он сказал, что будет учиться самостоятельно, чтобы доказать мне, что он способный ученик.       Анн усмехаются, качая головой и не обращая внимания на его заминку, и садятся на место. Они в молчании дожидаются Аллена, что влетает на кухню подобно урагану, сносящему всё на пути, и Хаджун чувствует себя маленьким листом на дереве, который срывает вслед за остальной листвой. Радость Аллена очевидна и сильна, и Анн первые интересуются у него, в чём дело, стараясь заглянуть в тетрадь в его руках.       — Я выучил все обращения и формы проявления уважения, поэтому, Хаджун-хён, я спрошу у тебя ещё раз. Точно не хочешь учить меня корейскому?       Глаза счастливо горят, волосы напоминают птичье гнездо, на футболке кофейное пятно, а Аллен машет тетрадью и показывает страницы с обращениями, как трофей. Но из-за этого не замечает, как вздрагивает Хаджун, услышав забытую приставку. Пока он жил в Корее, к нему никто не обращался так, а сейчас слишком непривычно. Тем более Аллен не обязан называть его хёном, но Хаджун вовремя прикусывает язык, распаляя огонёк интереса внутри. Как быстро Аллен это поймёт? И поймёт он ли вообще, и Хаджуну снова придётся объяснять банальные вещи?       Анн тоже заинтересованы, но по другой причине. Они переводят вопросительный взгляд на Хаджуна, молчаливо подталкивая к ответу.       — Может, всё-таки поможешь ему? Аллен явно заинтересован в этом так же сильно, как в музыке, если до сих пор не притронулся к написанию новых песен.       Аллен присоединяется к Анн, в его глаза сверкает надежды, и Хаджун почти сдаётся, но в последнюю секунду прикрывает рот и качает головой.       — Да почему?!       — Потому что я должен продолжать беспрепятственно называть вас придурками. Садись уже за стол, я голоден, и Анн тоже.       — Это даже не причина! Ты просто вредничаешь!       — Имею право. Всё, прекращай заниматься ерундой, мой руки и садись за стол, пока я прошу по-хорошему и не ударил тебя этой тарелкой.       Раньше кто-нибудь из приближённых к его семье сказал бы ему, что таким образом он набивает себе цену, привыкший к роскоши, но это не так. И Хаджун радуется, что Аллен, откладывая тетрадь, всё-таки присоединяется к ним. Анн тут же втягивают его в разговор, параллельно накладывают еду в тарелку и заставляют отвлечься. Но с этой секунды Хаджуна не покидает ощущение, что он эгоист и просто отказывает в помощи тому, кто готов броситься ради него на другой конец света или пожертвовать своей жизнью. Ощущение ему не нравится, но оно усиливается, как только Аллен забывает о повисшем в воздухе напряжении и расслабляется. Может, стоит достать голову из задницы и сделать шаг навстречу? Хотя бы… Попытаться?

⁕⁕⁕

      Отходняк от алкогольной вечеринки с примесью дерьмовой музыки, дрыгающихся и трущихся друг о друга тел и мерзкой погоды за окном, не прекращающей заливать всю страну тоннами воды, похож на отходняк от использования металла, и Аллен, впервые жалеющий, что не послушался Хаджуна, со стоном отключает будильник. Правда, «отключает» громко сказано — пищащее адово создание летит на пол лёгким движением его трясущейся руки, — и он переворачивается на спину, растирая ладонями помятое лицо. На щеке след от подушки, на губах застывает слюна, а волосы перепутаны до состояния «взболтать ещё раз и подать к столу, добавив для удобства трубочку и для красоты дольку лайма». Он не помнит, чья это была идея и по какой причине они вообще собрались в клубе, но память услужливо подкидывает отрывки с их попойки, закончившейся весьма удачно, если учитывать, что проснулся он дома. Одетый. Аллен переводит заспанный взгляд на тумбочки и натыкается на полный воды стакан, рядом с которым лежит блистер с таблетками.       Наверняка Анн позаботились. Они всегда следят за тем, чтобы утром голова не взрывалась, задница не отваливалась, и в ушах не свистело, а лишь постукивало иногда, напоминая о последствиях глупых вечеринок.       В общем, Аллен подниматься с кровати не спешит, всё-таки режущий взгляд дисплей телефона показывает ровно семь-ноль-ноль утра воскресенья, потому, взвесив все «за» и «за», зарывается в одеяло с головой и пробует уснуть снова. Но будильник прозвенел, за окном встало солнце, пусть из-за туч его почти и не видно, и птички начали концерт по заявкам, и его планам не суждено сбыться. Дверь комнаты с громким стуком о стену раскрывается, являя все шумы остальной квартиры, и он, мигая глазами, разглядывает нарушителя своего спокойствия. Этим злобным нечто, напоминавшим взрыв вулканов, оказывается Хаджун. Обычно шума от него нет, разве что бубнёж и пыхтенье как у старика выдаёт его присутствие, пока других людей поблизости нет, и Аллен даже не сразу понимает, что он уже проснулся.       — Ты чего? — игнорируя его вопрос и закатывая рукав спортивки, Хаджун проходит к его столу, на который валит кучу непонятных книг и тетрадей, и упирает руки в бока. Сейчас их идеальный принц напоминает потерянного птенчика, выпавшего из гнезда, и от этого Аллену становится не по себе. Куда делся вечно собранный Ён Хаджун, главная цель которого — сверкать улыбкой и плескаться ядом, чтобы никто не понял, что сбежать уже не получится? Или Ён Хаджун всё-таки принадлежит роду человеческому и может выглядеть хреново после пьянок? — Хаджун?       — Ты серьёзно настроен изучать корейский? — настороженный взгляд сверкает из-под очков для зрения, зубы захватывают нижнюю губу, и Аллен оскорблённо фыркает.       — О да, спасибо, что заметил. Я занимаюсь этим уже больше месяца.       — Не ёрничай. Ты хочешь, чтобы я помог? — он открывает рот, чтобы ответить, и Хаджун складывает руки на груди, что расценивается как угроза. — Я сказал не ёрничать. Да, нет.       — Конечно, да! Я прошу тебя об этом с первого дня. Спасибо, что достал голову из задницы и всё-таки решил помочь. Даже не знаю, как отблагодарить нашего принца.       — Простого молчания и закрытого на замок рта будет достаточно, — он улыбается, но улыбка добра в мир не несёт, хмурит брови и упирается бедром в угол стола, и Аллен неотрывно наблюдает за каждым его действием. Пусть, возможно, и не должен, но Хаджун молчит, и ему, собственно, плевать становится на запреты и прочие «нельзя». Пока не пытаются научить его летать, можно пялиться. — Я помогу тебе, но при одном условии.       Радость не успевает отразиться на лице в полной мере, как омрачается окончанием фразы, и Аллен не удивлённо кивает. А куда без этого?       — Ты не спрашиваешь, почему я отказал тебе вначале, понял меня? Не все мои секреты должны становиться достоянием общественности.       Что ж, это не просьба спать в сутки хотя бы четыре часа, ему даже не придётся посещать все занятия, и Аллен, принимая условия, протягивает руку для закрепления их сделки. Но Хаджун скептично осматривает его ладонь и качает головой, тут же поворачиваясь к выходу.       — Я не помню, помыл ли ты руки после клуба, поэтому трогать тебя не буду. Не знаю, сколько и чего ты облапал, не хочу рисковать.       Аллен вздыхает. Ответ и напускное отвращение не вызывают прежних эмоций, и он вновь ложится в постели, не забыв про одеяло. Корейский подождёт, судьбу латыни повторять не собирается, поэтому ему можно ещё поваляться в кровати. Хотя предвкушение от занятий с Хаджуном разгоняет кровь и прочие мысли, и ему уже не терпится начать.

⁕⁕⁕

      О своём желании Аллен жалеет в тот же день, как они начинают заниматься. Хаджун усаживает его за стол за час до ужина, забивая голову иероглифами и заставляя забыть о еде, и за каждую оплошность обещает оставить без какой-либо части тела и жизненно важного органа, отвечающего за его «тупость и тормознутость». И в роли репетитора так сильно напоминает дьявола, что Аллен невольно вспоминает и Миранду, и Энн Хэтэуэй, и своих родителей, понимая, что не успеет попрощаться с ними перед своей смертью. Ему даже в туалет отойти не дают, вбивая в его мозг знания и одновременно гвозди в крышку его гроба. Он выдыхает, обессиленный, и падает на стол, прямо поверх всех тетрадей и учебников. Голова пухнет, а рот заполняется слюной из-за стоящих в паре метров коробок с пиццами, привезёнными Анн, поэтому он думает, что имеет право на пять минут перерыва. Хаджун же думает иначе, сжимая карандаш и сверкая злыми глазами из-под очков. Не он всю эту ерунду затеял, в конце концов! Ему вообще ничего не надо, простого спокойствия было предостаточно.       — Хотя бы пару минут, пожалуйста… Пять минуточек, и мы продолжим, я обещаю, — Аллен скулит побитой собакой, лениво водит руками по столу и смотрит исключительно на исписанные листы тетрадей. Знает, что его ожидает, если голову поднимет, поэтому делает вид, что ничего не замечает. Ни такого же усталого выдоха, ни тихого скрежета выдвигаемого стула, ни шагов, словно Хаджун поднялся и замер, и он отрывает взгляд от стола, наблюдая, как Хаджун приближается к нему. Но вместо ожидаемой оплеухи и испепеляющего на месте взора чувствует, как на плечи ложатся чужие ладони. Тёплые, почти горячие, мягкие и нежные, аккуратно массирующие его напряжённые плечи. — Хаджун-а?       — Твоё желание общаться со мной на одном языке — единственная причина, по которой ты попросил у меня помощи?       Аллен порывается ответить мгновенно, но, встречаясь глазами со взглядом Хаджуна, не решается открыть рот. Это желание — плавно вытекающая из причины потребность, которую озвучивать слишком страшно, поэтому он закусывает нижнюю губу и пожимает плечами, неуверенный, что сможет опровергнуть или подтвердить его слова. Ещё и руки на его плечах легче не делают, заставляя мысли разбежаться в разные стороны, чтобы в голове осталось только любимое лицо, сосредоточенно наблюдающее за изменениями в эмоциях на его лице. Но Аллен ловит себя на мысли, что хотел бы растянуть этот момент на долгие часы и просто любоваться чужой красотой. Но на кухне остывает пицца, а в комнате их ждут Анн, и он медленно моргает.       — Да. А должно быть что-то ещё?       Теперь сжимает губы Хаджун. Разочарование появляется и исчезает в его глазах в считанные секунды, но Аллен знает его лучше, чем себя, чем японский, на котором разговаривает лучше, и быстро накрывает его ладони своими, сжимая и боясь, что это может закончиться. Он не хочет.       — Вообще нет, но ты бы явно не стал учить корейский только ради меня.       Аллен удивлённо застывает, заслышав в голосе горечь и надежду одновременно, и только сильнее стискивает ладони в пальцах. Хаджун не вырывается, даже не думает сбегать, остаётся покорно на месте и выгибает бровь в ожидании ответа.       — Или ты решил учить корейский ради меня?       Резкая смена настроения с грустного на игривое, лукавый взгляд и хитрая улыбка на искусанных губах вынуждают Аллена развернуться на стуле, в воздухе поймав Хаджуна за запястья, и вновь посмотреть на него снизу вверх.       — Ён Хаджун, я не совсем понимаю Ваших мотивов. Может, объяснишь мне, чего хочешь ты.       Хаджун не сдерживает смешинку, и Аллен не сопротивляется самому себе, спуская взгляд с его янтарных глаз на губы. Хочет поцеловать их, распробовать вкус масла или излюбленной гигиенички, прикусить зубами каждую, но Хаджун цепляет пальцами его подбородок и возвращает внимание к глазам.       — Сначала я не хотел, чтобы ты понимал меня, ведь корейский и правда был моим своеобразным щитом от всех остальных, от тебя и Анн в том числе, но, смотря на то, как ты стараешься, не спишь ночами и отдаёшь всего себя изучению корейскому, как и написанию песен, я пересмотрел своё решение. Возможно, я хочу быть эгоистом и говорить на корейском в одиночестве, а, возможно, я хочу быть эгоистом и общаться только с тобой на корейском. Шептать грёбаные признания в любви так, чтобы только ты понимал меня, и знать, что ты поймёшь меня на любом из языков.       Тихие откровения Хаджуна не такие частые, как хотелось бы, но мощные — проникают в самую душу и вышибают весь кислород из лёгких. Но о чёрт. Аллен много думал над причинами отказов у друга, но чувства отметал сразу же. Хаджун хорошо относился и к Анн, но, оказывается, всё было намного проще, и Аллену стоило лишь протереть глаза и посмотреть на друга под другим углом. Он такой идиот. Даже непонятно, что Хаджун в нём нашёл.       — Ну? Теперь ты будешь молчать? Даже не надейся, что этот разговор спасёт тебя от корейского. Раз взялся, будь добр довести это дело до конца.       Аллен хмыкает практически оскорблённо и улыбается. Так широко, как может, до боли в щеках, и прикрывает на мгновение глаза.       — Молчать больше не собираюсь, потому что я так много хотел сказать тебе на корейском… Например, ты мне нравишься, Ён Хаджун, давай встречаться.       Позабывшееся признание на корейском языке словно током прошивает, и Хаджун на эмоциях отшатывается, но Аллен крепко удерживает его в своих руках. Не позволяет отойти дальше, чем на шаг, и ловко спрыгивает со стула. А в желудке поднимается волнение, щекоча другие внутренние органы, и его дрожащие руки похожи на мандраж перед выходом на сцену, но сейчас перед ним его друг, с которым они рука об руку прошли через множество испытаний и конфликтов, чтобы он струсил в последний момент.       — Ты мне нравишься, Хаджун, — повторяет Аллен уже на японском, преданной собачкой заглядывая в глаза напротив, и Хаджун гулко сглатывает, осматривая кухню позади них. Они одни, бежать некуда, разве что в распахнутое окно навстречу ветру, гуляющему по комнатам. — Очень, очень сильно.       Его сердце стучит, ударяясь о рёбра, и Хаджун пальцами сминает футболку на груди в попытке успокоиться, но горячее дыхание Аллена — который ниже аж на семь сантиметров, вообще-то! — касается его лица, и собственное прерывается. Он ненавидит волноваться, ненавидит беспокойство и мельтешение перед глазами других, не любит терять контроль и выходить из себя, однако что-то во взгляде Аллена не даёт отступить ещё дальше, пусть с непривычки коленки и дрожат. Ему признавались в симпатиях раньше. И девчонки, ярко краснея, и парни, тупя взгляд в пол, но человек, с котором это взаимно… Впервые. Вот страшно невольно и становится. Внешне Хаджун никак не меняется, и взгляд почти не бегает, а Аллен всё равно понимает его. Читает его как книгу, переведённую для большего удобства на японский язык.       — И я хочу, чтобы ты был эгоистом, — Хаджун дёргается в его руках, и он сокращает между ними расстояние, вжимая в стену. — Потому что я тоже эгоист. Общаться с тобой на корейском было моим вторым желанием. Первой стала потребность просто быть рядом с тобой, если ты позволишь.       — Дурак ты, Аллен Сугасано, дурак. Раздражающий придурок, которого мне какого-то чёрта хочется поцеловать.       — Так поцелуй, если хочется, я не возражаю. Правда. Поцелуй меня, Хаджун-хён.       Вставки на корейском и хитрый прищур глаз оказываются такими же дурацкими, как сам Аллен, а губы — мягкими и нуждающимися, жадно скользящими по его. Но больше поражают ладони, обхватившие его талию и впечатавшие в чужую грудь, и Хаджун на выдохе, утонувшем в поцелуе, смиряется с этим. Даже глаза прикрывает, полностью вверяя себя Аллену, и на подкорке осознания осознаёт, что не против изучить новый язык.       Кажется, Хаджун готов разделить с этим парнем не только корейский.