доверять

      — Ну же, Хани.       Он улыбается. Джисон слышит это по голосу — он хорошо изучил его, хорошо знает все тембры, повадки, заминки; знает, что у Минхо голос становится тоньше и выше, когда он в себе не уверен, или когда дразнится, когда подшучивает. Знает, что в интонации проскальзывают отбойные металлические нотки, когда Минхо защищается или защищает. Знает, как журчат колокольчики в его смехе, когда у него хорошее настроение.       Но сейчас он улыбается. И его голос — чуть завышен, чуть тоньше обычного.       Минхо не нервничает.       Он дразнится.       Дразнится так, как будто уже получил все свое и с процентами. Как будто Джисон перед ним — обед на блюде с голубой каемочкой, и ему стоит только захотеть, моргнуть, дыхнуть — его нашпигуют и подадут с яблоком в зубах.       Если честно, почти все так и было.       Не было яблок, не было блюда — была смятая постель, темнота, немного вспугнутая торшером, и Джисон — совершенно жалкий и отвратительный себе.       С мокрыми пальцами в собственной заднице, истекающий во всех возможных смыслах.       Он вспотел. Он так, блять, вспотел от нервов и ожидания.       Минхо стоит у кровати, почти голый, и торшер позволяет тусклому свету облизать каждую его линию. Это так красиво, так притягательно, что Джисон чувствует себя практически грешником, потому что толкать пальцы себе в зад, пытаться достать до простаты и смотреть на голого Минхо — все равно что дрочить в Лувре перед картиной.       Каждая его черта. Каждый изгиб. Каждое несовершенство, ликующее о том, как оно прекрасно.       Каждый сантиметр.       Минхо сжимает себя в руке, проводит ладонью медленно, лениво, почти не сжимая, и по-прежнему смотрит только на Джисона. Ни на его раскрытые ноги, ни на сжимающийся вокруг хлюпающих пальцев анус, ни на твердые, ноющие соски — никуда. Только в глаза.       И это интимнее любой пошлости.       И так изничтожает Джисона.       Это не битва, но он знает: Джисон проиграл. И Минхо тоже это знает. У него поза победителя, взгляд триумфа, он облокачивается одним коленом на матрас, склоняет голову и смотрит так, будто Джисону все же запихнут это блядское яблоко в пасть.       Джисон в ужасе от того, что он почти готов согласиться, если ему предложат.       Почти. Еще не совсем.       У Джисона еще осталась капля гордости.       — Волшебное слово, Хани?       Он не выдерживает — хмурится, проталкивая пальцы глубже, пытаясь выбить клин клином, потому что по ощущениям — он вот-вот заплачет, потому что Минхо, господи, издевается над ним.       Упивается своей победой. Своей властью. Своим положением.       У Джисона не было проблем со словом «пожалуйста». Никогда не было. Это же прекрасное слово, простое и емкое, универсальное в каком-то смысле, и произносить его совсем не стыдно. Джисон всегда говорил «пожалуйста»; в кофейнях на кассе, у менеджеров и стаффа, у прохожих, когда редко подходил с просьбой подсказать дорогу, у родителей и друзей, коллег и мемберов.       У Минхо, в конце концов.       Но сейчас иначе. Сейчас не так.       Если сейчас Джисон сломается — а он чувствует, что сломается; это всего лишь дело времени, — если он скажет это трижды проклятое «волшебное слово» — Минхо его растопчет.       Не физически. Морально.       Самое грустное в этой истории то, что примерно этого Джисон и хотел. Глубоко внутри он прятал это жалкое желание, грязное, позорное, стыдное.       Ему было стыдно за это. Не перед Минхо. Перед самим собой.       Возможно, это какие-то комплексы, возможно — предрассудки. Возможно, в детстве ему навязали дурацкие стереотипы поведения, или же карьера проехалась по его менталке шаром для боулинга, но результат один:       Джисону… унизительно.       И это мерзко.       Ему унизительно быть открытым и честным, «слабым» — проносится в его голове. Ему унизительно быть зависимым от других — и это ужасно, потому что, Боже мой, все друг от друга зависят, да и как можно отрицать? Их группа, их мемберы — его, Джисона, мемберы — разве он от них не зависит?       Разве это позорно?       Нет — говорит он себе.       Да! — пищит маленький уязвленный Джисон внутри, и он плотнее сжимает губы, чтобы ненароком не сдаться.       Не попросить.       Он толкает пальцы уставшего запястья, рукой двигает еле-еле — Минхо все еще смотрит ему в глаза, надрачивая свой член размазанными, неспешными движениями. Джисон надеялся, он на это рассчитывал, что вот так — с ним на кровати, с его распахнутыми бедрами, сочащимся трепещущим входом, сбитым дыханием, тихими звуками сквозь губы — Минхо сломается. Бросится к нему, зацелует, залижет, облюбит, оттрахает — как Джисону хочется.       Он надеялся, что Минхо соскучился по нему — потому что сам он скучал. Надеялся, что он побежит к нему с преданностью и восторгом маленького щенка.       Но он стоит у кровати, полуголый, оперевшись коленом о матрас, и мучает Джисона своим упрямством.       Уебок.       — Хен, — он хнычет, ерзает, тянется рукой к нудящей головке, но челюсти Минхо мимолетно сжимаются, а в глазах на секунду вспыхивает что-то недоброе, и Джисон отводит руку, ведет пальцами вверх, до груди, накрывая ладонью сосок и выгибаясь, чтобы попытаться достать поглубже.       Поглубже до Минхо.       Он старается. Правда старается, показывает свои самые красивые места, заставляет себя раскрываться с самых лучших ракурсов. Шея, плечи, бицепсы, живот, ребра, бедра — Джисон представляет, как выглядит со стороны, и ему кажется это настолько похабным и грязным, что и святой бы не удержался.       Но Минхо не святой. Минхо, кажется, из титана.       Потому что на все его выгибания, на всего его призывы к действию он лишь смотрит снисходительно, как трехкратный победитель на того, кто объявляет ему реванш — и Джисону до слез обидно и унизительно, что ему оставили один единственный способ добиться своего.       Один единственный. И такой позорный.       Он борется с собой еще несколько секунд, но в глубине души он знает, что больше не продержится: ему жарко и холодно, ему плохо и одиноко, ему грустно и он на грани истерики, и ему так нужен хоть кто-нибудь.       Не кто-нибудь. Ему нужен Минхо.       Унизительно в этом всем то, что Минхо тоже это прекрасно знает. Он знает, что ему нет необходимости вертеться ужом и что-то кому-то доказывать, как и знает, что свое к нему всегда придет. Есть в этом что-то хищное, пугающее, завораживающее, и Джисон, наверное, рад, что такая сторона в Минхо просыпается крайне редко, потому что одно дело — выборочный адреналин, другое — дискомфорт на постоянной основе.       И все же ему обидно.       Обидно до ужаса, стыдно за себя, за свои собственные чувства, перед любимым человеком стыдно, но он шепчет — пожалуйста — всхлипывая и откидывая голову, потому что больше не может.       Он проиграл. На этом его часть закончена.       Минхо тут же оказывается рядом. Джисон растерял все свои силы одним действием, как будто тело капитулировало, мол, ты нас предал, теперь мы не будем тебе помогать, и, наверное, это стоит обсудить с самим собой чуть позже, потому что это явный сигнал о том, что в голове происходит что-то нехорошее, но Минхо помогает ему себя обнять и целует его за ухом, шепотом нахваливая и оставляя в мурашках ласковые прозвища.       Джисон вынимает из себя пальцы и слабо цепляется ему за шею. Он оставляет всю работу Минхо.       Он ему доверяет.       Минхо никогда его не разочаровывал, даже если не со всем справлялся. Но Джисон ни разу не чувствовал к нему чего-то, что можно хотя бы близко описать, как недоверие. Даже когда они ругались, или когда он не был согласен с ним по работе, когда Минхо фальшивил на концертах и не мог взять нужную ноту на записи — Джисон все равно знал, что он справится. Они справятся. Если не так, то иначе. Если не этой дурацкой нотой, которая портит весь припев, то чем-нибудь другим.       И так во всем — включая их двоих.       Наверное, в этом и есть его проблема. Джисон не привык на кого-то рассчитывать, и это не то чтобы он не доверяет, просто… он привык работать. Всегда. Во всем.       Он привык к чувству ответственности и контроля. Что результат зависит от его рук. Что он в своей жизни главное звено, он творец, он создает свой мир, и этот мир огромен, гостеприимен, открыт — но все еще в его власти.       Он не привык отдавать эту власть кому-то другому. Это новое для него действие.       Он не знает, как правильно отдавать себя Минхо.       Минхо втирается в него толчками, поцелуями, пока сам он — обессиленный собственным упрямством — только лежит, влажно дышит ему в шею, сжимает волосы ему на затылке, напрягает бедра, чтобы обнять ими Минхо — тот чувствует, как они трясутся, и поддерживает левой рукой. Джисону приятно, ему нравится чувствовать Минхо, нравится ощущать его внутри, как он скользит по влажным мышцам, расширяет его, наполняет собой, как углубление для пазла, и поцелуи ему нравятся.       Ему все нравится. Только башка своя ему не нравится.       Наверное, Минхо замечает это — что Джисон немного не с ним — поэтому привстает на локте, смотрит ему в глаза, останавливаясь, и Джисон совсем расстраивается, поджимая губы в извинениях, потому что…       Черт. Он испортил им секс.       Как же это… по-дурацки.       Он улыбается, глядя Минхо в глаза, подвиливает бедрами, мол, продолжай, обнимает щеку ладонью, спускается по шее к груди, оглаживает плечо и шею сзади.       Отвлекает, возвращает к исходной точке.       Пытается вернуть все как было.       Но Минхо не дает вернуться.       Целует его в лоб, трется о нос своим, жмурится, вжимаясь Джисону в щеки, и тот только и может, что вздохнуть, обнять его покрепче, притянуть к себе, чтобы его кот лег на него полностью, а не держал себя навесу предплечьем, и смотрит в потолок.       Костеря себя за каждый неправильный выдох.       Они лежат молча, Минхо не двигается, и Джисон думает, что же почувствует, когда ощутит размягчающийся прямо в нем член. С одной стороны — это очень мило, что они друг другу доверяют настолько, чтобы оказаться в этой ситуации, даже если начиналось всё с чистейшего желания и показательной мастурбации, а с другой — это обидно. Снова.       Обидно чувствовать, как прямо в тебе хуй падает.       Но он не падает — ни через полминуты, ни через минуту тишины. Джисон уже вздыхает, приглаживая Минхо взлохмаченные им же волосы на затылке, и хочет предложить сходить в душ и заказать доставку, когда Минхо влажно целует его в шею и приподнимается, ненамеренно в нем двигаясь.       Он садится, и Джисон только смотрит с удивлением, как тот — улыбаясь ему — укладывает, придерживая, чужие щиколотки себе на плечи.       И толкается снова.       Джисон забирает носом воздух, хмурится — не недовольно, просто запутался; у них же сбился настрой, куда Минхо погнал-то?.. — но хватается руками за простынки, сжимает губы и чувствует, как внизу живота по новой разливается тепло.       Минхо толкается медленно, выкручивая бедра, и носом ластится к его щиколотке.       — Я тебя люблю, — говорит он ему в кожу, тихо, как-то интимно даже, и Джисон на это скулит, комкая ткань в пальцах, запрокидывая голову. Голова плавно ездит по подушке, а он слушает и сжимается, пока ему повторяют, ускоряя толчки. — Я тебя люблю.       Еще несколько признаний, несколько узоров носом по коже, и Джисон воет сквозь зубы в потолок, потому что в него врезаются быстро и точно, с размаху, и даже ягодицы от шлепков горят, но сквозь запыхавшееся дыхание, сквозь рваные звуки и выдохи он слышит десятое «люблю», и он выгибается, как в самом начале, со своими пальцами в заднице, только теперь он ничего не показывает — он чувствует.       Чувствует, как ему хорошо.       И как сильно он любит.       Минхо падает к нему в объятия потрясывающийся и потный, Джисон ловит его руками, прижимая к своей мокрой груди, и срочно прячется носом ему в виске — там пахнет потом, теплом и Минхо. Там спокойнее и безопаснее, и Джисон закрывает глаза, стискивая свою любовь в объятиях, и думая, что зря говорят, что любовь нематериальна — это враки. Его любовь вполне себе материальна, у нее есть имя и фамилия, она сто семьдесят два сантиметра ростом, любит животных, пудинги и песни Арианы Гранде.       Его любовь в его руках. От этого ему спокойно.       — Я люблю тебя, — отвечает он спустя время, ныряя губами в слипшиеся пряди над ухом. — Я очень люблю тебя.       — Спасибо, — Минхо смеется. Джисон не понимает, отодвигает его от себя, выгибая бровь, и Минхо смеется еще, глядя ему в глаза и скользя пальцами у него под бровью.       Джисон не понимает, какое может быть спасибо на признание.       — Спасибо, что ты есть, — Минхо (человек-улыбка, самая нежная и любимая на свете) целует его в подбородок. — Спасибо, что ты со мной, — снова целует — в переносицу. — Спасибо, что ждал, — щека, — звонил, — скула, — что любишь, — кончик носа. — Просто спасибо.       Джисон вздыхает. Он никогда не поймет этого человека.       Он утягивает его обратно к себе, сжимая в объятиях, и этот контраст из личностей — тех, что были в начале вечера, и тех, что есть сейчас — такой удивительный.       Джисон не кажется себе мерзким и ничтожным, а Минхо — далеким и высокомерным. Да и не был он далеким, если честно.       Просто Джисон никак не мог это понять.       Минхо — в его руках. Большой, сильный, натренированный, он в росте и плечах шире Джисона, и, наверное, ему правда нужно о многом подумать, потому что Минхо — это всегда Минхо, неважно, что он говорит и как выглядит.       Он не издевался над ним. Ни одной секундочки.       Он его просил.       А Джисон — запертый и упрямый. Не привыкший что-то в своей жизни менять.       Но он старается.       Минхо не ломает его, не делает ничего насильно, и то, что произошло — это показатель. Он знает, Господи, ну конечно же знает, что у Джисона в башке творится, поэтому и делает всё это — говорит прямо, поступает решительно, показывает все наглядно, как перед перепуганным животным вытягивают ладони и кладут пищу на виду, мол, вот, смотри, никаких подвохов, я просто хочу помочь.       Минхо знает, что Джисону тяжело выпустить из рук хоть что-то в этой жизни. Он знает, что Джисон — человек-амбиция, и эти амбиции часто вырастают из страха не успеть и опоздать, упустить, прошляпить, скатиться вниз, потерять и потеряться. Он знает это, поэтому и старается — где может, где некритично — перехватить контроль.       Потому что невозможно жить в постоянной работе. Можно поехать кукухой.       Или потерять все.       Джисон снова вздыхает, целует его в висок и гладит по загривку. Минхо тихо дышит где-то рядом в подушку, все еще распластанный усталостью после перелета и секса. И сердце у Джисона умиленно сжимается от осознания, как Минхо ему верит — вот такого себя, потного, уставшего и честного.       Джисон закрывает глаза, проводя пальцами по выступающим позвонкам.       Надо будет над собой поработать.