Why did Orpheus turn around

— Чем он закончился? Эдвин молчит и долго смотрит на него через плечо — пристально, пронзительно и абсолютно непонятно. Чарльз никогда особенно не умел читать по глазам, но ему обычно нравится думать, что Эдвина он знает лучше, чем кто угодно. В такие моменты ему кажется, что нет; в такие моменты ему кажется, что Эдвин — это музыкальная шкатулка, коробочка с секретом, и там, где все остальные сломали ключи, ему удалось лишь на сантиметр приоткрыть крышку. С другой стороны, когда дело касается Эдвина, — это, наверное, уже кое-что. Чарльз не отводит взгляд, и они ими пересекаются, сталкиваются, схлёстываются; и в этом ощущается какая-то новая, ещё пока непривычная им обоим эмоция. Они всегда были близки, это очевидно, если учесть, что они провели плечом к плечу и спина к спине тридцать лет, но эта близость ощущается совсем другой, по-хрустальному хрупкой и трогательной. — Что закончилось, Чарльз? — Эдвин говорит как обычно, округляет каждый звук, проезжаясь ими, словно камушками, по собственному нёбу, и от этого почему-то странно тянет улыбаться. — Миф об Орфее, разумеется. Они ни разу не говорили о том, что было в аду. Они вообще стараются об этом забыть, не вспоминать вовсе, словно не было ничего из того, что произошло с ними в Порт-Таусенде, словно всё, что они увезли оттуда, умещается всего-навсего в трёх человек и пару сувениров от Дженни и Мика. Словно не было ни жутких воспоминаний, ни недосказанностей и ссор, ни выпаленных в порыве эмоций слов. Словно всё как обычно, как раньше, как всегда – только когда ты видишь под веками демонов, монстров, грешников и бесконечные коридоры лестниц, очень тяжело делать вид, что ничего не произошло. Призракам не снятся сны. Просто иногда для того, чтобы видеть кошмары, даже не обязательно спать. Чарльз закрывает глаза – и между ресницами у него мелькает грёбаный ад, и он думает, что это, наверное, даже нормально: потому что невозможно пройти через преисподнюю и остаться полностью прежним, потому что ты оставляешь там что-то взамен – и чёрт возьми, если это цена за то, чтобы забрать Эдвина назад, он не против платить её до конца существования. Может, поэтому он впервые и заводит об этом разговор. Чтобы убедиться, что они помнят одно и то же, что это не игра воспалённой фантазии и измученных мыслей, что они... что они были там, и прошли вдвоём через ад, и вернулись домой. Друг к другу. Друг с другом. Это вдруг остро, невыносимо ощущается важнее всего. Чарльз лениво хлопает по краю дивана, на котором лежит, подтянув колени к груди. Призракам не нужно спать, но ему иногда хочется поиграть в иллюзию нормальности. Так легче. Так интереснее. Притвориться, словно ты спишь, словно тебе нужен отдых — глубоко вздохнуть, будто твои лёгкие не ссыхаются где-то на глубине шести метров под землёй — хохотать, пока от смеха из глаз не брызнут ненастоящие слёзы — запасть на живую девчонку — цепляться за плечи, обтянутые твидовым, почти приклеившимся к ним пиджаком. Весело-весело-весело, просто-просто-просто; безумная вымышленная карусель, с которой не сойти. Эдвин садится рядом и едва заметно, чуть ощутимо, на какую-то долю секунды касается его пальцев своими. Это мимолётное прикосновение — словно крыло бабочки — оседает где-то у давно не бьющегося мёртвого сердца. Чарльз цепляется за ощущение чужих холодных пальцев, сосредотачиваясь на нём как на якоре. — Что тебе мерещится? — мягко спрашивает Эдвин, каким-то своим, эдвиновским чудом понимая всё без слов, и его голос звучит, как молоко с мёдом, которым его иногда тайком от отца поила мама, как сливочная карамель, которую ему привозила тётушка Эльза, как солнце, касающееся кожи тёплыми лучами и оставляющее её ещё более смуглой и обогретой. Он успокаивает. Он волнует. Он утешает. Он чувствуется как дом, думает Чарльз. Он едва приоткрывает губы, чтобы ответить: — Ад. Он не уточняет — но ему и не нужно; Эдвин был там с ним, Эдвин был там без него, Эдвин был там так долго, что Чарльз вообще не понимает, как тот сохранил здравый рассудок. Особенно если учесть, что это Эдвин; нервный, тревожный, остро-хрупкий, точно сделанный из стекла Эдвин. Чарльз всегда считал его человеком, который не заслуживал ада; но увидев своими глазами то, что Эдвину пришлось там испытать, он думает, что этого не заслуживает практически никто. Эдвин смотрит ему в глаза, и в них плещутся вина и жалость, не унизительно-гадкая, а искренняя, сострадательно-больная. Он сводит брови на переносице, изламывает их в сочувственной гримасе, и Чарльз легонько улыбается краем губ. «Всё хорошо, приятель» — говорит эта улыбка, неровная, но честная, — «не смей винить себя за то, что я спустился туда за тобой, потому что я бы сделал это снова, если бы пришлось». — Ты не ответил, — хмыкает он, переводя тему назад, и тыкает Эдвина пальцем в плечо, — чем заканчивается книга об Орфее? Ты сказал, что это трагедия. В офисе пусто и тихо, теперь здесь так бывает настолько редко, что несложно забыть об этих тридцати годах, которые они провели фактически вдвоём. Он старается не забывать — он не хочет их забывать. Это, всё же, были не самые худшие годы. В офисе темно, так темно, что лица Эдвина практически не видно, когда он опускает голову ниже. — Аид отпустил Эвридику с Орфеем обратно, но при одном условии: Орфей не должен был оборачиваться всё время, что они шли на поверхность. — Чарльз немного подаётся к нему, почему-то искренне переживая за вымышленных и в любом случае давно мёртвых греков. — И он обернулся. И это совершенно не то, что он ожидает услышать. Чарльз рисовал себе десятки чудовищ, противников-богов с мечами наперевес, всё, что угодно, но не это. Это даже звучит по-идиотски, словно одна из тех глупых немых комедий, в которых персонаж обязательно поскальзывается на банановой кожуре, словно плохой анекдот, в котором даже непонятно, где нужно смеяться; он думает, почему люди вообще запомнили эту нелепую историю — почему её запомнил умный, занудно-въедливый Эдвин. Вопрос вырывается у него сам собой: — Почему?! Эдвин тонко улыбается — одними губами, глаз в темноте не разглядеть. — Потому что Эвридика попросила его обернуться, — мягко говорит он. — Потому что она оступилась и позвала его по имени. Чарльз буквально захлёбывается возмущением как водой из чёрного-чёрного-чёрного озера в детстве. — Но!.. Эдвин прерывает его замысловатым жестом. — Если бы Орфей не обернулся, когда Эвридика звала его, он бы и пытаться не стал спуститься за ней в ад, — негромко вздыхает он. — Орфей только ради неё был готов пойти против воли богов. Эдвин закусывает губу и опускает голову ещё ниже, как будто прячась и пряча что-то ещё, чего Чарльз пока не готов замечать. У него подрагивают пальцы, тусклым бледным силуэтом выделяющиеся во мраке, и он смотрит на них, пытаясь понять, пытаясь… принять. Он пытается представить, как это: нарушить один-единственный запрет, от которого зависит всё — а потом вспоминает, с чего всё завертелось; он вспоминает мир глазами Эстер Финч и тупую боль в голове; он вспоминает инстинктивный порыв защитить в моменте, плюнув на последствия, и наивную надежду, что это если и коснётся кого-то из них, то только его. Может быть, мифический Орфей ощущал себя точно так же? Может быть, для него это тоже было самой естественной на свете, впитавшейся в самую суть вещью — помочь, спасти, уберечь? Может быть, перед ним тоже ни секунды не стояло вопроса, сможет ли он и должен ли? Может быть… В окно огромным желтоватым глазом лениво заглядывает луна, неровно освещая офис чуть ярче. Эдвин поднимает голову, и в полумраке у него влажно блестят глаза, — но когда он говорит, голос у него ровный и уверенный. — Ты не Орфей, и я не Эвридика, Чарльз, — вздыхает он. — Ты вывел меня на поверхность, и… Чарльз молча дёргает его на себя, обнимает за плечи, утыкается куда-то между шеей и ухом, всего на секунду позволяя себе представить вселенную, где Эдвина больше нет рядом, где Эдвин в аду и в собственной вечной агонии без конца и без края, и… …и такой вселенной просто не может существовать, решает он с мрачноватой уверенностью. Если бы он не смог в первый раз, он бы научился спускаться в ад сам, только чтобы пытаться снова и снова, пока у него не получится. Эдвин обхватывает его руками, дышит торопливо и быстро, так, словно тоже ощущает в нём дом, покой и тишину; у него нервно дрожат плечи, и Чарльз как умеет утешающе проводит по ним руками. — Эдвин, — шепчет он так, будто по секрету, когда Эдвин отстраняется, поправляет пиджак и встаёт, чтобы уйти. Эдвин снова смотрит на него через плечо, накрывая острым ощущением дежавю, как будто этот момент Чарльзу просто привиделся. И у него почему-то что-то почти невыносимо давит в груди; так, что сердце приходится зажать ладонью, чтобы успокоить хотя бы немного. «Я бы спускался за тобой тысячу раз, я не представляю себя без тебя, я не хочу существовать во вселенной, где нет нас, я бы не оглянулся, не оглянулся, не оглянулся» — у него в голове мысли — спутанные, дёрганые и нервные, как клубок, которым минуту назад играл кот, и говорить их Эдвину, у которого на первый взгляд в голове всегда всё по полочкам, — даже стыдно как-то почему-то. Поэтому он склоняет голову к плечу и лихо, совсем по-живому улыбается: — Я бы держал тебя за руку, — говорит он, — и если бы ты позвал меня, я бы просто сжал её крепче. Чтобы ты помнил, что я здесь. Что я с тобой. Эдвин шумно сглатывает. И едва приоткрывая губы бормочет: — Я знаю. Когда за ним негромко хлопает дверь, Чарльзу кажется, что его сердце впервые за тридцать лет бьётся.