Крысы в стенах

      Одиночества боюсь. Ужасно. — Ты всё-таки призналась? — Да. — А что сказала Кокеша? Тут просто… не знаю, как объяснить…       Только две категории людей не боятся одиночества — те, кто от отшельничества на далекой руке, и те, кто в нём и так по горло. В тот вечер, когда мы сдали предпоследний экзамен по латыни и пошли всей группой в бар — я наконец поняла, как выглядит абстрактное «одиночество». Как заваленная сессия, как финансовая зависимость, как билет «Москва — Воркута» в один конец. Все постоянно путали «одиночество» и «уединение» и я, как филолог, надменно объясняла милейшим одногруппницам и парням из литературного клуба, что уединение — это уход в одиночество, к которому ты приходишь добровольно. В уединении нельзя «застрять», «остаться», «мучаться», это уединение идёт человеку на пользу, а не одиночество. Взглядом издалека кажется, что ты лучше остальных видела эти оттенки. Наверное, потому что ничем не отличалась от меня. — Сказала, что я очень красивая, но она только по парням, — произнесла ты. — Крепкая стена традиционализма. — Классно, что тебе нравятся девушки. По твоей внешности и не скажешь. — А что? Тебе тоже? — Ну, — я неловко отвела взгляд, — все девушки бисексуалки от природы, разве нет?       Масочная улыбка появилась на лице. Стул картаво заскользил по полу. — Отказ Кокеши говорит об обратном. — Знаешь, все люди от рождения живут в каком-то ложном убеждении. Этим ложным убеждением может быть враждебность Запада, безусловное благо коммунизма, необходимость завести семью или то, что ей не нравятся девушки. Может, она придёт домой и начнёт неистово жалеть о своём отказе. — А тебе? — Что? — Тебе нравятся девушки? — Я не знаю. Я никогда не пробовала. — Сейчас попробовать не хочешь?       Я думала, я забуду всё из-за алкоголя. И вину перед парнем, и этот разговор. Смешно, что желание что-то забыть делает из вещи самую хроническую ретроспективу. Прошло семь лет, а я продолжаю хранить в памяти смешное прозвище Кати, узор на бокалах мартини, как ты наклонилась ко мне и кончики волос шелково коснулись костяшек.       У тебя была девушка до свадьбы. У меня до отношений с Вадей был только секс с Вадей. Унизительный секс в руинах «Рудников» перед госэкзаменами. Он купил мне соду в ларьке возле дома, трахнул в заброшенном доме культуры и отвел домой.       Когда ты говорила в машине, что близость займёт от часа до трёх, ты не упоминала, почему. Ты много чего не говорила. Что тебе нравятся поцелуи в живот, что твою помаду будет очень трудно оттереть от наволочки. Что мне нельзя оставлять засосы на теле и придётся приносить тебе стакан воды, чтобы ты не охрипла от стонов.       Что близость с тобой станет совсем другой полярностью, у которой нет ни шаблона, ни сценария. Что первый час я буду просто рассматривать, как блестит кожа в свете оконных фонарей, как ты выгибаешься и снова сводишь ноги, насквозь мокрая и судорожная. А остальные два я буду это повторять и повторять, зацикливать и перематывать назад, будто этому сексу кровь из носу нужен киноплеер.       Наверное, это смешно со стороны. Бояться одиночества. Стоило тебе лучезарно подойти ко мне перед экзаменом по немецкому и спросить, прочитала ли я твои сообщения в телефоне, я убежала и спряталась в мраке коридора, как крыса в стене.       А что мне ещё было делать? Сказать «Спасибо за секс, очень жаль, что это измена»? Тебе самой не стало бы противно? Ох, о чём я вообще думала, пытаясь объяснить свои поступки? Что ты меня поймёшь? Почему-то постоянно забываю договаривать в мыслях: у тебя была девушка до свадьбы. А после — ещё две.       Вадя хороший парень. Он не ревнует, не курит на кухне, спрашивает, как прошёл мой день, и как называются те восхитительные духи, пропитавшие всю постель ветивером. Он работает с шестнадцати лет. Ему не помогали родители, все его связи в столице — это медные кабели для абонентской проводки стационарных телефонов. Он не заслужил обмана, не заслужил отношения, как к животному, и, тем более, не заслужил измены. Ни в каком виде: ни с красивым мужчиной, ни с умной женщиной, ни с героем книги, ни с интимным сообщением в мобильнике. Я вывела на деревянных и некрепких опорах ложную догму: измены не должны ни повторяться, ни касаться его.

***

— Отец… умер.       Он высыпал это вместе с солью в тарелку. — Умер? В шахте? — Да. — Из-за чего? — Из-за метана.       Под слоем всего сложного это выглядело забавно: я протянула ладонь, чтобы убрать стационарный телефон со стола, а он взял меня за кисть и прижал к своему лицу. Оно ощущалось таким колючим, таким холодным. Таким… чужим… — Там был… взрыв угольной пыли. Он застрял в забоях и… умер из-за обрушения пород кровли. — Много людей погибло? — Я не… я не спрашивал.       Мне было всего восемнадцать. Я не умела утешать, я не умела сочувствовать, я не знала, что людей надо держать за руку или обнимать, когда им плохо. Я это поняла, когда мы остались с тобой наедине в читальном зале. Ты в своём худшем нервном срыве заплакала из-за отсыревших сигарет, подожгла формуляр и наконец сказала, что хочешь развестись. Я знала — произошло что-то неприятное. Но я так и не нашла сил спросить, чем ты расстроена.       Сейчас я думаю о своей реакции на кухне и мне становится стыдно перед Вадей. Этот день с ним до конца жизни, а вместе с днём — моё безразличие. Наверное, убранная рука ощущалась для него так же, как секс в заброшенном доме культуры ощущался для меня. — Мама собирается судиться с администрацией шахты. — Из-за чего?       Вадик печально усмехнулся сквозь слёзы. — Они сказали… закапывать детекторы в случае сигнала о высоком содержании метана.       Ещё он произнес то, что резануло по чувству вины больше всего. Что заставило убрать разговор об измене в самый дальний чулан. — Относятся к рабочим, как… как к паршивым крысам.

***

      После двух месяцев дистанции, я позвонила в четыре утра и слёзно вымолила забрать меня из полицейского участка. Ты внесла за меня залог и попросила за это позавтракать вместе. Незадето сказала взглядом в снежное окно, что всё понимаешь. Близость с девушкой анормальна и специфична. Ты была немного эгоистичной и невнимательной ко мне в начале ночи. Я имею полное право разорвать все связи, мы можем притвориться незнакомыми, продолжить избегать друг друга на парах. Правда, это очень прискорбно. Потому что ты была готова потерять партнёршу, а не подругу.       Зеркальные нейроны, вторая вина — не знаю, но ладонь мгновенно протягивается для рукопожатия. Я выпалила с ненужной искренностью, что человек ты — замечательный, общаться с тобой было тепло, расстраивать — больно. Что я согласна остаться близкими подругами и не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко.       В твоём загородном доме высокопоставленные люди что-то праздновали. Я заявилась без приглашения, держа в руках пакет с выстиранной курткой, окружённая территориальной охраной с рациями. Бассейн во дворе с запахом поташа, стены казались вылитыми из кварца и янтаря, но при приближении представлялись из мрамора и дерева. В тот момент я ощутила, сколько пролётов социальной лестницы находятся между нами. Те рассказы про Питерскую коммуналку, про отключения горячей воды после десяти, про сломанную щеколду в общей ванной — они точно были не выдуманы? От этих времён в тебе ничего не осталось, кроме любви к нищим и убогим, как я. — Лиза, ты вся на контрастах, прямо как шахматная доска, — шутил твой муж в нашу первую встречу. — Чёрные волосы, белая кожа, чёрные глаза и белый лак. — Это потому, что я родилась в шахтёрском городке на севере. Меня достали из закрытой «Октябрьской» копи и оставили в снегу. — Воистину, Лиза. Ты точно наполовину из угля, наполовину из снега.       А ты из чего сделана в его нарративе? Наверняка из шампанского и Питерских белых ночей. Нет-нет-нет, ты точно сделана из песка, Алиса. Из карьерной супеси — глиняно-мягкого, податливого рукам и похожего на муку. У нас во дворе стояло много песочниц с супесью. Отец говорил, их привозят прямо с шахты, с самых зыбких глубин. — Я… извините… поздравляю вас с днём рождения и прошу прощения, что приехала без приглашения. Я хотела вернуть деньги Алисе. — Деньги? Сколько? — Пять тысяч. Она внесла за меня залог в участке.       Муж твой смеется. Взгляд пронизан искренним сочувствием и усталостью. Ты смотришь на меня так, как смотрят на деревенского придурка или дегенерата. Будто вот-вот скажешь: «Лиза, ты не понимаешь? Мне больше не нужны деньги». — На «Марше несогласных» задержали? — Да. — Какая ты негодяйка — против родной страны выступать. — Это был митинг не против родной страны, а против чекистов, олигархов, ментов и бандитов. — Это и есть наша страна, — он с непониманием развёл руками. — Держится, бедненькая, на черепахе-чекисте, слоне-олигархе, слоне-менте и слоне-бандите.       Я слышала, как ты с ним говоришь. Достаешь мобильник из кармана, прикладываешь пальцы к губам, будто достаешь низкие интонации из гортани. И театрально, говоришь на воздушно-девчачьем, своим естественным и почти детским голосом.       «Да. Конечно», — отвечаю без единой мысли. Дыхание сперло от одного взгляда тебе в глаза. Как ты неуютно заправляешь светлую прядь за ухо и задеваешь подаренные мною серёжки в виде сов. Какие хрупкие у тебя плечи и кисти, как обтягивающее кремовое платье повторяет силуэт груди и бёдер. В тот момент отчётливо пронеслась мысль, что нет, я точно не лесбиянка и даже не бисексуалка. Я просто не «дальтоник». Красивые люди нравятся всем. Испытывать влечение к ним абсолютно нормально, какого бы пола они ни были. «О теле электрическом я пою», да? Они все такие кинематографичные в своих движениях и жестах, но твоё — это натуральное порно в реальном времени. Испытывать влечение — это просто перверсивное продолжение желания рассматривать и трогать его. Может, стереться об идеальное тело в порошок, чтобы стать единым целым.       Это утешало. Ибо значило, что моим отношением с Вадимом ничего не угрожает. Этап вины и сомнений когда-нибудь закончится. Я привыкну к божественной Венере, спящей на моих коленях во время лекции, я привыкну к мыслям нездоровым и стыдным, я привыкну к сексу с мужчинами или к тому, что им называется. И когда-нибудь я точно перестану вспоминать светлую ночь зимней сессии и прощу себя за измену.       Мы честно вернулись к ролям подруг. Но эту маску очень трудно держать, когда «подруга» ещё недавно пьяная приставала без одежды. Это всегда слышать эротический подтекст там, где его нет. Это всегда чувствовать ревность к подругам реальным. Ты в шутку ответила какому-то парню, что если родинки на теле указывают на больные органы, то тебе очень не повезло. И я единственная знала — одна из них была там, где сердце.       Мы целовались ради бутылки джин-тоника. Ты провела языком по моим губам и, по-детски рассмеявшись, сказала, что помада на вкус, как птичье молоко. Перед семинаром по немецкому мы вместе сидели в библиотеке. Слушали музыку с одних наушников, находясь на расстоянии MP-3 провода. Ты заигрывала с преподавателем по фонетике, мучая обручальное кольцо на пальце. Мне было злостно от его влюблённого взгляда, которым он одаривал тебя все следующие лекции. И больно, что я лишена права запретить тебе себя так вести.       Ещё ты как-то пришла на пару очень сонная. С осыпанной тушью, влажной от холода кожей. Пригладила вьющиеся волосы и обречённо произнесла, что вид у тебя просто ужасный. А я подумала тогда: «Ты выглядишь так же прекрасно, как и той ночью».       Четыре недели прошло от нашего разговора в загородном особняке до момента, где я пытаюсь развязать тебе карнавальный корсет на скрипучем диване. Я рассталась с Вадимом всего две недели назад. Мне вставать в пять утра на работу в кафе, а ты приезжаешь в три сорок в нашу с Марьяной съемную однушку и вымученно заявляешь, что никогда больше не согласишься на историческую реконструкцию бала Александра I. Что тебя уже тошнит от нездоровых долбоёбов, дрочащих на историю, что ты задыхаешься не от корсета, а от жалости к ним, ибо в ресентиментарной вере в былое величие нет ничего, кроме ущербности.       Был бы рядом Илья, он бы наверняка сказал, что общение со мной плохо влияет на феминную модальность зримого. Что когда девушка говорит о политике — нужно щелкнуть пальцами и попросить позвать «менеджера». Что идеологические взгляды женщины определяются мужчиной, который её трахает, и что не стоит лезть в супружескую мимикрию без перчаток.       Мне всегда казалось, что он смотрел на тебя сквозь пальцы намеренно. Так легче жить с человеком других мнений. Который не говорит с тобой больше минуты по мобильной связи, не дает воли к касаниям и вряд ли стонет в кровати. Но ты сама виновата. Нельзя сыграть свадьбу на яхте бандита и после разрешить себе вступать с ним в спор. Если твой муж выиграл на залоговых аукционах все судоходные нефтетерминалы — лучше молчи, когда он спрашивает мнение насчёт девяностых. — Тут тонкие стены, — я прошу почти в губы. — Я не могу. — Ещё как можешь, — и целую, горячо шепча в ухо. — У тебя просто выбора нет.       «Молчать» — со смехом бы повторить. О, боже, молчать всегда было шаблоном.       Я когда-то говорила, что тебе идёт любая одежда. Алиса, я тебе никогда не врала. Тебя портит только обручальное кольцо. Оно так противно ударяется об обложки учебников, так раздражающе сверкает на солнце. Как тебе не хочется смыть его в раковину вместе с водой? Как пальцы твои не устают от алмазного веса, пытаясь содрать кольцо, как клеща?       Я всегда собиралась с мыслями сказать что-то. Вроде: «Мне нравится камень. Это бриллиант, да? Круто. Может, разведешься уже, блять?». Я в курсе, что брак — это усовершенствованная проституция. Я в курсе, что твоя мама больна эпилепсией, а на отца можно положиться в той же степени, что и на тринадцатилетнего брата. Что мне стоит относиться к супружеству с Ильёй, как ты относишься к моей работе официанткой. Терпимо, спокойно и сочувствующе. На этих разговорах мне хотелось обернуть всё сказанное против тебя. Узнать, почему у тебя появлялась раздражённая улыбка на лице, стоило мне за завтраком вспомнить Вадима. Ты говорила, упрекать за жизнь в стенах можно только тем, кто сам не сидит между изоляцией и фасадом. Я не имею права тебя критиковать, пока еду с пар на прошлую квартиру, приготовить бывшему парню ужин.       Марьяна подойдёт в коридоре, бросит ключи от твоей машины на трюмо и спросит, чьи они. У неё будет въедливый и придирчивый взгляд, будто она вот-вот напомнит не водить парней в квартиру и осечётся при взгляде на каблуки. Её лицо глаза смутно помнят: я съехала спустя два месяца в дореволюционную холостяцкую комнату, ключи от которой ты отдала мне после летних экзаменов. В памяти о ней у меня только ночи. Мерцающий узор линкруста, отклеивающиеся квадратики линолеума и полоса света с прихожей. Как застревали пряди твоих волос в деревянных швах кровати и как хрустально журчала люстра от сквозняков.       Ещё я останусь без чаевых из-за опоздания, дважды перепутаю заказы, буду очень сонной и неприветливой всю смену. Но под всем незначительным — очень счастливой. С зеркала на меня начнут смотреть знакомые глаза-угли. Они впервые в жизни будут так обсидианово блестеть. То кафе запомнилось белым кафелем. Из-за огромных окон и зимней улицы всё ощущалось слишком светлым. Градусник снаружи показывал минус двадцать шесть, за окнами был снежный и очень холодный пейзаж. А я сгорала от утренних воспоминаний, грудная клетка пылала за смех и укусы, которыми играются кошки. Ты уснула на моём предплечье и выглядела так безмятежно и славно, что я боялась убрать руку. Меня разрывало от желания обсудить близость хоть с кем-то. Позвонить Вадиму среди ночи и одухотворённо прощебетать в трубку: «У неё так горячо между бёдер, она так ласково стонет от поцелуев в шею». Другая полярность ощущалась тянущим чувством внизу живота: ты стояла с зелёной книгой Воннегута посреди аудитории и на уточняющих вопросах о бокононизме прикладывала расцарапанный палец к губам. Он был весь в красной помаде и крови, когда ты вернулась за парту. Мне хотелось вылизать тебе руки прямо посреди семинара, будто я собака.       Мы мило бодались пальцами, разыгрывая Ионеско по ролям. Смеясь всей компанией, называли друг друга румынскими фашистами. Шутили, что если что-то не упоминается в Библии — его не существует вообще. Я тяжело болела зимой второго и четвёртого курса. Задыхалась от температуры и кашля, смотря свои конспекты по Ветхому Завету. Но чувствовала себя… прекрасно, глядя, как обрывается мой почерк и начинается ровный твой. Ты сидела у изголовья дивана или вальяжно ходила по комнате, читая пьесы разными голосами. Я с улыбкой называла это спорным решением, ибо «Ёлка у Ивановых» и так выглядела, как мой температурный сон. — Дальше у нас, — я смотрю список в начале тетради. — Эмиль Золя. «Жерминаль» или «Тереза Ракен» на выбор. — Давай «Жерминаль». «Терезу Ракен» я читала ещё до свадьбы. — И как тебе? — Как «Груз 200». — Ну, так про любую книгу на филфаке можно сказать.       Десятый год ощущался последним искренним словом модерна. Мы пили кофе напротив библиотеки, которую закроют через четыре года. В читальном зале наши столы у окна уже заняли черепа компьютеров. Тогда ещё можно было курить в общественных местах. Преподаватель по риторике доставал портсигар и зажигалку прямо во время лекции, его лицо озарялось светом огня на секунду, а затем тонуло в бледном дыме табака. Наша компания курила в кафе, и реплика Логика твоим голосом: «Все кошки смертны. Сократ смертен. Следовательно, Сократ — кошка» в памяти заканчивается кольцом, звонко ударяющимся о хрустальную пепельницу на столе. В переходах стояла куча пиратских магазинов, кассеты и диски продавались в соседних друг от друга лавках. Словно копья, сделанные то из камня, то из бронзы. На смену стационарным телефонам пришли мобильные, а смс-ки стоили, как жвачка. Я всё ещё скучаю по твоему голосу, звучащему антично в трубке стационарного телефона, либо растрово в звонке с раскладушки. И всё ещё себя проклинаю за то, что иногда забывала в конце сообщения дописать «люблю тебя».       Мама говорит, что этого десятилетия для неё словно и не существовало. Их всё ещё исследует сырая земля. Наверное, до Воркуты нулевые дойдут только ближе к пятнадцатому году. Когда до нас дойдут сенсорные телефоны, солнечные батареи, экоактивизм и браки между девушками.       Я надеялась, что застану эпоху, держа тебя за руку. Мы строили планы, как заканчиваем вместе университет, ты разводишься с Ильёй и мы уезжаем жить туда, где диплом филолога не будет подставкой под кружку. Дом у моря, квартира в старом городе — куда-то, где вид из окна не хочется прятать шторами. Мне жаль, что нам не хватило года или два для смены глобальных ориентиров. Отношения — такая хрупкая посуда. В тот момент я начала понимать, почему люди покрывают их целлофановыми узами брака. Так можно разрешить себе стать неосторожным в словах и действиях. Так всегда можно успеть извиниться.       Я жалею только об одном. Что наши стеклянные отношения не имели права на ошибку.

***

— Всем было плевать, кроме Маши. Мама единожды попросила не соглашаться на помолвку. А на свадьбу просто не пришла.       После второго курса нас отправили на практику в деревню. Изучать гдовский говор для отчёта по диалектам. Мы по очереди работали в сыроварне, общались с местными за прилавком, а по выходным прогуливались к морю. Ты очень хотела в музей или на камеральную практику, но везде осталось только одно место.       Одногруппники сочувствовали нам. Полевая практика была для филонов, для спорящих с преподавателями на паре, для задержанных на митингах, для тех, кому не успели склевать печень орлы. Но я вспоминаю пастораль с теплотой в сердце. Как мы лежали в траве и разговаривали. Кучевые облака просвечивались лучами утреннего солнца. Хозяйка дома советовала нам брать пастушью работу перед походом в церковь — так получается всё самое плохое оставить на лугах. — А отец? — Отец, — ты горько рассмеялась и пальцы прошлись вдоль закрытых ресниц. — Он весь июнь бухал. А когда вернулся домой и узнал о браке с Ильей, то подошёл и чистейше-наивным голосом спросил: «А почему за Паломаря? Вы с Машей что, поссорились?». Он даже не понял.       Помню, на дне открытых дверей на Варю преподаватель по истории наорал за слёзы. Он так пытался ей запретить плакать. Когда Вадиму стало плохо — я будто в его шкуре оказалась. Хотелось, чтобы это всё побыстрее закончилось. Чтобы он оставил меня в покое, собрался с духом и успокоился, либо сказал о желании остаться в уединении. С тобой это всегда было похоже на пытку бессилием. — Отвратительные животные, — ты горячо выдохнула мне в шею. — Грязные, мерзкие звери. Иногда мне кажется, что всё самое ужасное в мире непременно существует из-за них.       Твоими словами говорили тюремные графики, наркопритоны и войны на Ближнем Востоке. Универсальное бессилие заводит руки, как механических канареек. Они так же сотрясаются, будто вот-вот взорвутся, а не запоют. Парни с такими руками идут разрушать, драться, убивать. Иногда за девушек, иногда — девушек. Мне такими руками хотелось сжать тебя крепче. Я целовала в краешек глаз, обнимала и гладила по волосам, едва справляясь с напряжением в груди. Мне так хотелось сказать, что всё обязательно будет хорошо — даже если не будет — взять тебя за руку и отвести к катарсису — даже если он фальшивый. Боль в груди исчезала только в ответных объятиях. В таких же цепких и близких. Когда моя шея обвивалась худыми руками, а волосы натягивались из-за предплечий, как атласная лента. — А ты? Ты общаешься с отцом? — Он умер. От силикоза, в больнице. Хотя всю жизнь ныл, что сляжет из-за взрыва в штреках, как настоящий горнорабочий. Что все будут плакать по его пьяной роже и страдать следующие десять лет. Мама о нём забыла уже через неделю. — Что такое силикоз? — Болезнь всех шахтёров — песок в лёгких.       Ты мило морщишь нос и щуришься из-за солнца. — Звучит противно. — Что поделать. Уголь и песок — самые частые причины смерти шахтёров.       Я выпускаю тебя из объятий на плед. Золотые волосы текут реками по рукам в воспоминаниях. — Я… не могу подобрать правильную форму своим словам. Но я понимаю твоего отца. То есть… я знаю, поверь, я правда знаю, как алкоголизм разрушает человека изнутри. Но он ведь в шахте работал, места хуже и не придумаешь. — Не надо искать ему оправданий, он их не заслужил. — Я тоже… иногда пью. Так просто проще… делать то, в чём не хочешь принимать участия. Он ползает в этих чёрных норах без света, среди сотни таких же противных и воняющих землёй людей. Сомневаюсь, что от хорошей жизни.       Я снова повторяю: «Не надо искать ему оправданий». Но в этот раз добавляю вместе с поцелуем: «Ты не такая, как он».       Он был самим воплощением торфа. Таким же вязким и мягким. Семья с ним была похожа на засасывающее в грязь болото. А ты точно сделана из супеси, Алиса. Неделимой и цельной, на первый взгляд, но проникающей в горло и нос при дроблении. Может, в этом корень моей проблемы? Может, я тоже больна силикозом ретроспективы? Наверное, поэтому мне хочется разрыдаться посреди книжного от хронической боли в лёгких, когда я вижу книги Майринка, Матерлинка или «Игру в классики» на полках. Может, поэтому я не могу продать свой древний кнопочный телефон с нашей перепиской или выбросить украденную и высохшую ручку.       Мы расписались с Вадимом зимой. Свадьбу так и не сыграли из-за сильных проблем с деньгами. Он взял вино в подвальном супермаркете и мы отметили вдвоем на нашей кухне. Обсуждали всякое: мои планы после окончания университета, покупку компьютера, какие имена лучше не давать детям и почему-то политическую обстановку в Южной Осетии.       Я запомнила этот день одной сплошной кроватью. Как пыталась уснуть и как это не получалось. Не знаю, почему. То ли цельнометаллическое кольцо больно давило на палец, то ли ядрёный мужской запах дезодоранта впервые стал до тошноты контрастным. Всё ощущалось таким диким и чужим, таким сюрреальным и гадким, таким… выворачивающим наизнанку. Хотелось не то сбежать из квартиры, не то разбудить и склонить Вадима к циничному сексу, как животное.       Когда мы снова встретились после каникул, ты сочувствующе взяла моё лицо в ладони и сказала, что я выгляжу болезненной и бледной. Будто я стала слишком прозрачной и существовать мне осталось неделю. Мне хотелось пошутить — через неделю меня наверняка убьет электричество. На смену самости придёт газ и атомные электростанции, а я стану ненужной и одинокой, выброшенной на обочину прогресса. Как заброшенные шахты, как таксофоны и кассеты, как ларьки у дома и как эпоха модерна из моего диплома.       Ты извинилась за пустяковую ссору недельной давности и попросила прощения. Итоговые слова текли меланхолично: ты сожалеешь о грубости. Тебе стоило подбирать выражения, когда ты говорила о Вадиме. Ты никогда не сомневалась в моей надёжности и честности. И останешься верной до тех пор, пока я верна тебе. А мне захотелось уткнуться тебе в грудь и разрыдаться. Я внезапно осознала, насколько сильно начали расходиться наши дороги. Ты всё дальше и дальше, но сейчас стоишь передо мной и гладишь по спине, будто ничего не произошло. Как послеобраз или эхо света, исчезнувшего секунду назад. Хотелось остаться в твоих объятиях настолько, насколько хватит сил стоять вертикально.       Но мы прекратили общаться уже через неделю.       После нашего расставания я стала лучше понимать семантику слова «разрыв». Прощание и правда ощущается, будто тебе половину личности оторвали вместе с ушедшей. Трагедия «ран» такая инфантильная — рану всегда можно прижать и обезболить. Попробуй себе помочь, когда ты вся в лоскутах, обезглавленное прощанием тело. От стольких вещей приходится отказываться, их существование фоном напоминает о существовании твоём. Я переключаю канал, на котором говорят о Санкт-Петербурге, стираю все песни Яны Дягилевой из MP3-плеера, отдаю конспекты первокурсникам с фрагментами твоего паутинного почерка. Не знаю, одна ли я вижу здесь трагическую иронию, но смешно, в какое одиночество от мира нужно уйти, чтобы залечить потерю близкого человека.       После расставания у меня осталась только твоя тетрадь со стихами и незаживающая потребность в ласке. Их как-то получалось игнорировать первый год после рождения ребёнка.       Но работа меня не спасла. Когда Вадима уволили и пришлось вернуться в редакцию, я обнаружила себя заточённой в четырёх стенах с одним окном. Обычные люди стали такими бледными и прозрачными. У них такие монотонные мысли, такие непоследовательные слова. С ними нельзя быть откровенной, они не шутят шутки, а пересказывают чужие, говорят паттернами и шаблонами, потому что не хотят говорить вообще. На вторую неделю я напилась в баре и расплакалась. Нина отвезла меня домой, не задавая вопросов. Сказала на прощание, что всё обязательно наладится. Она вышла из квартиры и мне стало понятно: больше не осталось людей, с которыми я могу поговорить.       Иногда я засыпала и мне становилось гадко за всё то, что находится под обоями наших с Вадимом отношений. Иногда мне снится сценарий, как он узнает об измене и мы снова расстаемся. Но когда Вадим нашёл на моем ноутбуке закладки с порно — он даже не расстроился. Он сидел ночью на кухне, слушая женские стоны. Его лицо подсвечивалось голубым светом в глазных впадинах. Девиации его удивили, но не напугали. Как же он там сказал? Мне просто не хватает любви и романтики, да? Девушки в постели такие умные и понимающие? Они всегда знают, как сделать лучше? Я просто хочу, чтобы он стал ласковей. Вадим притянул меня к себе и обнял, не вставая с табуретки. И впервые за четыре года сам поцеловал.       Мне хотелось рассмеяться. Это казалось смешным, когда ты говорила, что даже среди близких людей бывает одиноко. Они же потому и близкие, потому и рядом. Спустя год брака стало совсем не смешно. Боже, Вадим, ты правда, блять, думаешь, что проблема в тебе? Прости, что мне не хватает сил сказать: «Расслабься, милый». «Тебе не обязательно пытаться меня впечатлить — ты не сможешь. Мне никогда не нравилось твоё тело — и не понравится». Мне никогда не нравилась резкость в сексе, никогда не нравились волосы на теле и звериные жесты. Я преданный поклонник плавности. Я влюблена в человеческую красоту и монолог женского тела, а не в ощущения внизу живота.       Раньше, когда я смотрела в зеркало, мне становилось противно от собственной маски нормальности. Сейчас мне кажется, что за свои ошибки я расплатилась сверх должного. Наружность воспоминаний прекрасна в той же степени, насколько и болезненна. Чтобы повторять в голове образы прошлого — нужно быть готовым все руки расцарапать от разбитого. Это похоже на алкогольную зависимость: так хорошо и легко в первый час. Пока не начинает чернеть печень.       Отец бы меня точно понял. Я пришла к нему на кладбище впервые за десять лет, ужасно разбитая собственной жизнью. Кажется, меня могло понять только его минорное надгробие.       Наверное, если бы Вадим узнал об измене, ему бы стало меня жалко. Как животное, застрявшее в мышеловке. Оно орёт, мычит, пытается выпутаться и делает себе ещё больнее. Его шею никто не прижимал острым прутом. Ответственность за свою боль оно несёт в положенном одиночестве. Люди им иногда… помогают. Я тоже хочу, чтобы мне помогли. Но знаю, что не заслужила ни сочувствия, ни поддержки. И, кажется, уже смирилась, что чем больше пытаюсь выпутаться, тем больше царапин появляется под шерстью.       Последний раз я возвращалась в нашу квартиру уже после выпускного. Её нужно было отрезать от себя в первую очередь. Выбросить ключи в реку или продать. Но попробуй оторвать от себя что-то, когда ты и так половина человека, вся в лоскутах, как обезглавленное тело. Библиотекарь требовал вернуть взятые ещё в феврале книги. И я, скрипя зубами, умирая от воспоминаний, отправилась в неё, будто в последний путь.       Я смотрела на брошенную косметику в ванной, на грязную пепельницу у кровати и скомканное одеяло, как на заброшенные дома вокруг Воркуты. Переступила порог и застряла ногами посреди комнаты в воспоминаниях, как в песке.       «Знаешь, это даже иронично! Девушка, требующая от меня развода, сама выходит замуж!» — в памяти ты плакала и ходила по однокомнатной квартире, как заведённая. У меня не было ни настроения, ни желания объяснять тебе простые вещи. Что выхожу замуж не назло тебе. Не потому что люблю Вадима. Милая, ты ведь была на моём месте. Ты лучше остальных знаешь, что брак — это самая надёжная перспектива в жизни. Мы просто любовницы в объективе социальных отношений. Когда ты попала в реанимацию — в палату пустили твоего брата, а не меня. Я сказала медсестрам, что ты моя девушка, и они просто рассмеялись. Марьяна перестала со мной общаться из-за наших отношений. Это смешно — она боялась, что я начну к ней приставать, как пьяная постоянно приставала к тебе. А что мне было делать, если бы у тебя появилась другая подруга? «Прощай, Лиза. Удачной тебе дороги обратно в Воркуту»? Я останусь без тебя, без квартиры, в знакомом заполярном одиночестве. Сломанной, разбитой и ненужной, точно сброшенной в шахту.       А что ты скажешь своей матери? Что бы я сказала в редакции? Перебираю все варианты даже сейчас, но не нахожу ни одного удачного. Моё мировоззрение никак не изменилось с четвёртого курса. Кажется, дай мне возможность снова пережить диалог напротив плачущей тебя — я повторю всё заново.       И я повторяю: ты вычеркнута из социального объектива, как случайные помехи. Соглашаться остаться ими — это путь к социальной изоляции. Твоя естественная суть не больше, чем голоса в голове. Эту суть не признают ни женщины, ни, тем более, мужчины, рисующие своё противное лицо третьим лишним в романе двух девушек. Твоя суть не больше, чем оптическая иллюзия, чем солнечный зайчик. Чем треск обоев ночью, чем прячущиеся в стенах крысы.       Я настойчиво рекомендовала тебе не спорить с моим решением и не ставить перед выбором. Я выбираю не между тобой и Вадимом, а между тобой и социумом. Это рациональная позиция — жить по правилам того мира, в котором ты существуешь. Где лесбиянки вынуждены надевать тошнотворную тестостеронную маску для «своих», где под ярлыком «женской дружбы» скрывается вершина интимных отношений, а в Библии, сплошь забитой инцестом, геями, проститутками, пьяницами и лепрозными, нет ни одного упоминания любви двух девушек.       Ещё через семь дней ты подойдешь к моей парте с самым безэмоциональным лицом. Бросишь документы от квартиры и скажешь, что переписала её на меня. Теперь я свободная от вынужденных отношений личность. Ты лишаешь меня деревянных лабиринтов, грязной шкуры и низшего нарратива. Мне больше не нужно трахаться ни с Вадимом, ни с тобой, чтобы твёрдо стоять на ногах. На стол звонко упадёт дубликат ключей. Ты уйдёшь и будто бы растворишься в воздухе. Я не увижу тебя ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.       Ретроспектива чем-то похожа на похороны. Ты хочешь увидеться с умершим, но его уже давно нет рядом. Ты можешь его найти где-то среди чужих серых лиц, но ваше общение будет таким же односторонним, как и монолог у могилы. Я звонила по твоему номеру, но ты не брала трубку. У силосного дома на Котельной набережной Церберные вахтёры, а наша милая квартира умирала от пустоты.       Я увижу тебя только перед сессией, и, кажется, непреднамеренно и случайно. Ты будешь стоять в углу, вдали ото всех, сонно перебирая пальцами чужие конспекты. Я подойду ближе на чистых рефлексах. Настолько быстро, насколько позволяли уставшие ноги. Мне столько хотелось сказать. Может, неловко пошутить, что я оплатила мобильный тариф для разговоров больше часа аккурат перед тем, как мы перестали общаться. Сказать, что я очень скучала, что ты не так меня поняла и это даже обидно. Я никогда от тебя не ждала финансовой помощи, потому что знала, каких разговоров с Ильёй она тебе стоила. Что быть свободной от тебя так же абсурдно, как быть свободной от сна. Наш последний разговор в квартире был очень эмоциональным и резким. Те слова о выборе — они никогда не предполагали, что я стою перед ним и готова расстаться. Мне жаль, что я преподнесла их в такой форме и обесценила твою важность. Я сожму запястье, чтобы не разрыдаться от собственной ничтожности. И, переступая через себя, скажу, что всегда любила и буду любить тебя. Что не хочу ни расставаться, ни терять дорогую мне девушку.       Твоя реакция приложила меня виском о зеркало. Вернула к порогу первого курса со всеобъемлющим чувством вины. Когда ты подошла что-то сказать перед экзаменом по немецкому, а я сбежала и спряталась в шахтах коридора, как сволочь.       Теперь уходишь ты.       Безвозвратно исчезаешь в мраке коридора.       Оставляя меня одну.