Апокалипсис наступит завтра

Это был всего лишь сон. Короткий сон, в конце которого не случилось ничего хорошего и ничего плохого, потому что его во сне не было. Грей смотрел откуда-то сверху, словно навис над городом, как великан, и забавлялся действиями маленьких людишек. Они были похожи на муравьёв. Ползли то в сторону, то к нему и внезапно разбежались. Кто-то махал, смотря в небо. Кто-то падал на землю и плакал. Где-то погружали гроб под землю, а где-то пекли хлеб. Грею казалось, что он знает каждого человека по имени, хотя и видит впервые. От них тянулись тонкие красные нити, соединяя двух и более людей между собой. Грей поднял свою широкую ладонь к лицу и рассмотрел такую же нить вокруг безымянного пальца, конец которой уходил за облака и там же исчезал. Странно, но она была вовсе не одна. От него шло семь длинных алых нитей. Проснувшись с сухостью в горле, он долго не мог понять, что это было. Знак или просто игры разума? На свой вопрос ответ ему найти не удалось, но красная нить сильно напоминала о чём-то. Такие вязали вокруг шеи насильственно убитых в церкви, и только после омовения погружали в серую простынь, а после засыпали песком. Кастинский говорил, что там Спаситель увидит мучеников и заберёт их души в иное место, у которого нет названия. Грей верил, что так оно и будет. Осторожно спустившись с постели на пол, он налил себе в стакан воды и быстро осушил, испытывая ужасную жажду. Организм практически восстановился, но в былую форму юноша вернётся не скоро. Габриель - врач, а не волшебник. Как бы ему не хотелось по щелчку пальцев исправить, ничего не получится. Слабость Грея не мучила, и за это он уже был благодарен. За стеной шептались. Просевший, уставший и сонный голос Юстиса перебивал чужака. Александр пытался что-то сказать, но никто не горел желанием его выслушать, и тогда ему приходилось идти на крайние меры, но и здесь он оказывался незамеченным. Юстис не терпел смуты в доме. Ему вдоволь хватило того, что произошло в штабе во время революционных планов ныне покойного Хорхе, и когда чужак лишний раз открывал рот, то сильно жалел. За него никто не заступался. Альбиносу он не нравился, Жану и Ульфу было не до него, а Габриель направил все силы на поддержание эмоциональной стабильности Беркута, который отказался от еды на двое суток. Чужака все воспринимали как заблудшего кота - просто путается под ногами и спит в неположенном месте. Грей осмотрелся. Вчерашняя кассета продолжала лежать внутри магнитофона, который он выключил только под утро, когда захотелось спать сильнее обычного, и голоса в комнате не нужно было маскировать под мелодию. Но все всё поняли. Грей уверен, что Альбинос первее всех спохватился, что Деррила нет ни на улице, ни в коридоре. Возможно, он пустил похабную шутку, за что получил по шее от брата, но в глубине души продолжил улыбаться, ибо ждал, когда одному из них хватит смелости. Альбинос был зрителем в трагической комедии, где героев играли слишком юные и инфантильные актёры, забывшие свой текст ещё в самом начале. Им оставалось только импровизировать. Так оно и было. Никто из них никогда не говорил громких слов, потому что требовалась тишина. Грей - церковный мальчик, сирота с грязной репутацией матери и слишком пугливый, чтобы пойти наперекор старшим. Умный и очень заботливый, но тревожный до мелочей. Деррил - такой же мальчик, мечтавший доказать отцу, что он чего-то стоит, и покорить мир своими идеями, которые пылились в столе с тех пор, как он научился держать в руке карандаш. Ни в одной из этих историй не было места романтике, потому что они о взрослении. О принятии себя, о нахождении своего места в жизни, о преодолении трудностей. Грей никогда не думал, что, выйдя за порог церкви, сможет обрести новую семью, взамен той, что была. Он запрещал себе мечтать. Но всё было по-настоящему. Деррил, уткнувшийся лицом в подушку на его постели, не был миражом. Одному Спасителю ведомо, какие речи слышали эти стены, какие мольбы и какие обещания они друг другу дали прошлой ночью в порыве чувств. Как хрупкое и прозрачное, как замёрзшее озеро, сердце столкнулось с, на вид, чёрствой душой. И внезапно всё рухнуло, как рушатся многоэтажные дома, превращаясь в горсть ненужных камней. Деррил скинул защитную броню с плеч, обнажая под ней уязвимую человеческую плоть, и ждал, когда по нему ударят. А бил Грей метко, водя пальцами по очертанию его ран и шрамов на коже, играл всю ночь с отросшими волосами и выпирающими косточками на плечах и целовал горящий от жара лоб. Деррил не спешил просыпаться и уходить, когда была возможность. Он заснул намного позже Грея, прислушиваясь к разговорам за стеной и карканью надоедливой вороны, которую Альбинос прозвал Карлой. Стыд, как снежная лавина, накрыл его с головой. Тело непроизвольно дёргалось от каждого услышанного шага. Было страшно, что кто-то постучит или войдёт внутрь комнаты и увидит их вместе. Деррилу показалось, что он сделал что-то ужасное, даже хуже, чем воровство или убийство. Лежать рядом с Греем - непозволительная роскошь. Трогать его, смотреть, слышать размеренный пульс, греть - это всё преступление против самого себя, потому что спасение мира важнее химической связи в голове, которую кличут “симпатией”. Но Деррил не ушёл, остался. Почувствовав, как становится жарко, он сразу понял, что Грея рядом больше нет. Первым в голову пришло попросить прощения, но Деррил быстро передумал. Извиняться ему не за что. Они оба искали внимания друг друга и нашли. Если это зовётся минутной слабостью, то Деррил отказывается быть сильным. Времени мало. Катастрофа поджидает на каждом углу, стоит за спиной и шепчет на ухо. Кому какое дело до мелочей, которые ни на что не влияют? Никакого. Даже если Юстис расстроится и скажет, что ожидал от друга большей собранности и понимания ситуации, то это только его проблема. Нельзя внушать людям свои ожидания, а после корить их. Приподнявшись на локтях, Деррил огляделся. Грей сидел на стуле, болтая ногой из стороны в сторону и листал очередную пыльную книжку. Заприметив движение, он откинул её на столик и улыбнулся. Но улыбка внезапно стала меркнуть: губы сжались в полоску, а глаза распахнулись от удивления. Он шагнул босыми ногами на ковёр и наклонился к Деррилу, касаясь рукой его висков. - О, Спаситель. - Что? - встревоженно спросил он. - Что такое? - Твои глаза. - Что с ними? - Они белые. Своё осунувшееся чёрное от вируса лицо Деррил рассматривал в отражении зеркала в душной ванной. В коридоре никого не было, все давно сидели на улице и обсуждали чужака. Он тихо проскользнул и прикрыл за собой дверь. Вместо светло-карих глаз на него смотрели чисто белые, в которых не было видно ничего. В тот миг значения не имело уже ничего. Он помнил, как сполз на корточки и долго думал, что скажет. Скрывать больше нельзя. Правда вылезет наружу так скоро, что отмахнуться не получится. Она похожа на грязь, которую смывают в унитаз, но вот прорвало трубы, и она растекается по всему дому. Грей неуверенно погладил его по голове, точно ребёнка. У них оставалось немного времени, и Деррил, заперевшись, ждал Габриеля. Это конец. В лучшем случае его изолируют, а в худшем пристрелят на месте, как когда-то пристреливали свиней в амбаре. Его закопают в лесу на всякий случай, чтобы вирус не смог коснуться здоровых, и забудут. Они пойдут дальше без него. Возможно, после победы помянут за рюмкой, но не более. Он исчезнет, словно никогда и не существовал. Габриель ужаснулся в точности так же, как и Грей несколько минут тому назад. Он был в растерянности. Никакие имеющиеся в аптечке таблетки не могли скрыть подобного. Чувства Деррила обострились до предела, каждый шорох казался наказанием и каторгой. Врач разводил руками, пытаясь хоть как-то осмотреть больного, но тот вырывался. Воздуха не хватало. Было душно и жарко, громко и очень больно. - В чём дело? В коридоре стоял Жан, оперевшись устало на стену, и глядел перед собой. Он заметил не сразу, но как только до него дошло, то выпрямился и басом позвал остальных. Вот и всё. Бежать некуда, везде найдут. Найдут и будут смотреть, как на что-то такое, что не имеет права на существование с ними на одной территории. Деррила вывели из ванной насильно, оторвав от пола, потому что сам идти он уже не мог. Кухня превратилась в зал допроса с пристрастием, не хватало лишь яркой лампы. Альбинос при виде него сделал два уверенных шага назад. Боится. Он боится. Он боится Деррила, потому что это не человек, а больная тварь с гниющими органами внутри. Деррил словно ощущал их страх на вкус. Он был кислым и солёным, как пот, стекающий по шее. И только ледяные руки Грея вернули его к реальности, осторожно коснувшись незащищённой руки. Он глубоко вздохнул - вдох-выдох, вдох-выдох - и стал слушать. - Как давно? - поинтересовался Юстис. Его глаза напоминали остриё лезвия, которым он когда-то разделывал кролика. Он не понимал как мог упустить друга из виду, как мог допустить такое. - Чуть больше четырёх недель, - констатировал Габриель, бросив открытый блокнот с записями на стол. - Разве вирус не должен был убить его за две? - Должен. Но что-то пошло не так. - Насколько он опасен? - уточнил Альбинос, не убирая руки с кобуры. - Нельзя сказать точно. У него нет вспышек агрессии и ситуация ещё ни разу не выходила из-под контроля, но теперь я бессилен. С ним может случиться что угодно. - И сейчас? - Сейчас или завтра, или через два дня. В любой момент, - с прискорбием сообщил Габриель и тут же добавил: - Но мы наблюдаем настоящее чудо. За все те дни, что Деррил провёл под действием вируса, ему удалось сохранить рассудок. Что если это и есть лекарство от заражения? В его крови может находиться что-то такое, от чего вирус блокируется и не развивается. - Найди себе другую крысу для опытов, - встрепенулся Юстис, кладя руку на плечо тревожно озирающегося по сторонам Деррила. - Если он действительно может вытерпеть - пусть терпит, но резать на лоскуты его не позволю. - Мне нужно всего пару капель крови. - У тебя нет аппаратуры. Вряд-ли кто-то из здесь присутствующих сможет собрать полевую лабораторию. Или ты думаешь иначе? Габриель смолк так же быстро, как и начал с чрезмерной уверенностью вещать о своей правоте. И всё же можно было понять эмоции остальных, которые сияли на лицах. До этого момента Деррил не знал, что страх может по-настоящему сиять, когда боишься самого близкого и не чужого. У него не было сил поднять глаза от пола, чтобы взглянуть на них. Не было желания. Он слышал колотящееся сердце Грея и тяжёлое дыхание Юстиса, который продолжал отчаянно отстаивать права друга, но даже они смотрели на Деррила чуть иначе. Возможно, окажись на его месте Александр или подобный странный тип, появившийся из ниоткуда, то они бы давно его пристрелили и не пожалели патронов. Решение вынесли незамедлительно - заражённого необходимо изолировать в отдельной комнате и нести дозор в избежание несчастных случаев. Габриель продолжал настаивать на своём. Он строил планы вселенского масштаба, в которых одна капля крови спасает всю планету, а через пять лет людей становится около миллиарда, растут цветы, пасутся коровы и никакого голода. Внезапно из вполне тихого и достойного человека, Габриель вновь вернулся в облик сошедшего с ума учёного, который скрещивает разные формы жизни и называет их своими детьми. Кто же мог подумать, что его хватит лишь на несколько месяцев. Деррила заперли в спальне Грея, а его самого выселили к Жану. Дверь подпирали на ночь стулом, еду выдавали трижды в сутки по расписанию, на улицу выходить было строго запрещено. Оказавшись запертым, он с ужасом закрыл глаза и почувствовал запах гнили, точно такой же, какой был в штабе. Он вновь стал пленником. В комнату никого не пускали. Альбинос вызвался дежурить самым первым из всех, но ему это наскучило так же быстро, как попытки поджечь шторы на кухне, чтобы посмотреть, как быстро они догорят. Он придумал игру куда интереснее - ставил пустые банки в ряд и бросался в них камнем. Сбил первую - мог задать вопрос Деррилу, сбил вторую - Деррил мог спросить что-то у него, сбил третью - они обменивались мыслями. На шалости закрывали глаза. - Ты не спишь? - уточнил Альбинос. - Надеюсь, что нет, потому что иначе я помру раньше тебя. - Не думаю, что умру, - отвечал Деррил прижавшись спиной к двери. - Думаешь? - Кажется, я не способен умереть. - Глупости, - ядовито ответил он и бросил камень во вторую банку. Она упала и укатилась к ванной. - Все мы скоро сдохнем. Побудь пессимистом хотя бы один день. - Как там Александр? Услышав имя по ту сторону, Альбинос изобразил рвотный позыв, хотя, на самом деле, его действительно тянуло блевать. Александр был тихим, мирным, помогал на кухне, стирал, шил, убирал, готовил, и всё это выглядело настолько хорошо, что даже плохо. Церковные отличались своей покладистостью, но он пробыл с Кастинским меньше недели, а вёл себя хуже Грея. Александр любил страдать и быть рабом, любил, когда ему указывают и вытирают ноги. Если бы Хорхе был жив, то оценил бы, но Альбинос закатывал глаза с презрением - более раздражающего человека встречать не доводилось. Присматривать за ним стал Юстис почти сразу же. По ночам он проверял его спальное место, а утром выворачивал одежду наизнанку, пытаясь найти оружие - достаточно маленькое, чтобы его не заметили, и достаточно острое, чтобы перерезать горло спящему. Александр ему улыбался, поднося очередную кружку чая к столу, и бежал стирать грязные брюки, делая это с таким удовольствием, словно за это дают выпивку. Жан тоже улыбался, с появлением чужака стало в разы меньше работы, потому что теперь всё делал он, кроме готовки - своё место Ульф отвоевал одним тяжёлым солдатским взглядом, который оставался с ним ещё десятки лет после. Беркут не покидал спальню неделю и два дня. Ел мало. Спал, вероятно, много. Думал часто, а о чём никто не знал, потому что он молча глядел в стену, где стояла Шайла в платье с голубыми цветами и расчёсывала волосы кукле. Она пела себе под нос весёлую детскую песенку, которую обычно запевала Мария. Медведь спит, Медведь спит, В своей уютной берлоге! Он совсем не опасен, Если ты просто будешь осторожен. Но ты не можешь, Но ты не можешь Доверять ему. По ночам было слышно, как он подпевает сестре. Габриель старательно делал вид, что всё в полном порядке, но заигрался настолько, что и сам перестал придавать значение, и кроме Юстиса никто не думал войти в обитель теней, встретившись с ужасом. Ему было уже не страшно. Он видел вещи в сто раз хуже, галлюцинации - как свои, так и чужие. Юстиса и Беркута связывала одна и та же проблема - прошлое, которое гналось как изголодавшийся волк за заблудшим зайцем, и все прекрасно знали, чем закончится такая погоня. Волк принесёт зайца в кровавой пасти к своему дому. Они следовали предписанной судьбе, только иногда отклоняясь от маршрута. Юстис любил сидеть с Беркутом рядом, до тех пор, пока он не пришёл в сознание. В состоянии транса он выдавал странные вещи: лепетал про подвал, про своих щенков и могилы, про сестёр и множество лиц в кругу. Все в доме считали его странным, но Юстис перешагнул за линию человеческого разума и заглянул внутрь, оказавшись так глубоко, что тени Беркута стали видимы и ему. По крайней мере, так казалось. - У тебя есть страшный секрет, - отойдя от увиденных галлюцинаций, где нечто расползлось по стене, как пятно бензина в океане, Беркут повернул голову к Юстису, - который ты прячешь? - Я не храню секретов от семьи. - Семьи, - задумчиво сказал он. Странное, пугающее слово обожгло гортань. - Я - семья? - Разумеется. Мы все. Наш долг оберегать друг друга. - У меня есть секрет. Маленький секрет, совсем невидимый. Беркут задумался. У него закружилась голова, как при падении с небольшой высоты, и он узнал это чувство, ибо оно было знакомо. Это душевная боль - самая сильная из всех, что встречалась на пути человека. Обида гложет сердце куда сильнее, чем оставленный шрам на теле. Боль внутри него. Он не может простить и не может отпустить, забыться, отдалиться от неё, потому что она рядом. У этой боли самые красивые глаза - карие с чёрными вкраплениями и самые жалобные крики. Эту боль Беркут познал ребенком. Иногда тень отводит его вновь в корпорацию, заводит в его детскую комнату и показывает кровавую картину, как пуля летит в Шайлу, а позже пронзает Жаклин. А он, маленький и несчастный, смотрит в глаза обидчика, но никак не может вспомнить лица. Даже когда мужчина подходит, гладит его по голове и что-то говорит, мальчик не запоминает. Этот мужчина вряд ли настоящий человек, может, очередная тень или всё та же галлюцинация, но одно Беркут помнит. Он помнит свою мать. Женщину, которая укачивала покойных дочерей на руках, вытирая кровь с их лиц, и смотрела на Беркута с той же теплотой, словно он заслужил быть её сыном. Заслужил? - Давай, милый, - хрипела она в бреду, на миг просияв чем-то осознанным. Таблетки и врачи отняли её разум, но не смогли отнять любви. И Беркут, как любящий и послушный сын, не перечил ей. Он взял из рук безликого мужчины пистолет, такой холодный и тяжёлый, что рука восьмилетнего мальчика дрогнула. Он уже хотел отбросить его назад, но солдаты за спиной крепко прижимали запястье к стволу, и ему оставалось только молчать. Мама говорила, что можно. Мама никогда бы не обманула. Беркут верил ей по сей день. Направив пистолет повыше, он спустил курок, как потребовал солдат. Странный, незнакомый звук раздался по комнате, а потом что-то громко шлёпнулось на пол и стало растекаться уродливыми лужами на белые плиты. Мальчик прижался к безликому, жалобно скуля и просясь на ручки. Ему не нравилось пятно, которое ползло к его ногам, но мужчину это не тревожило. Выйдя с солдатами из комнаты, Беркут остался со своей семьёй. Мама молчала. Ему не нравилось, когда она переставала рассказывать сказки, потому что без них было невыносимо заснуть, пока за стеной выли от боли незнакомые люди, и тогда Беркуту приходилось сочинять их самому. Ему нравилась сказка про принца, который мечтал найти самую высокую гору, но когда нашёл, то разочаровался, потому что не знал, что делать с ней дальше. Эта история казалась ему смешной. Глупый принц. Окажись на его месте сам Беркут, то он бы сделал из горы большой дом для всех и поселил туда сестёр и маму. Через два часа он осознал, что никто разговаривать больше не будет. В дурно пахнущей луже крови блестела странная некрасивая, по его мнению, штуковина, которая выпала из маминой головы и укатилась под кровать. Беркут полез за ней, пачкая руки и колени в бесформенном пятне. Уже тогда он знал, что эта противная грязная штучка с ним до последних дней, пока её не снимут с шеи трупа. - Я сам, - шепнул Беркут Юстису, отмахнувшись от видений - таких ярких и живых, словно они произошли только что, - убил Марию. Своей рукой нажал на курок, когда мне сказали “стреляй”. - Кто сказал? - Его можно назвать хозяином всего живущего на земле, но у него нет имени. Я не помню его лица. - Сколько тебе было? - Восемь, - кивнул Беркут. - Они оставили меня на сутки с их трупами. Я не понимал, что случилось и почему они спят, а потом нашёл патрон из головы Марии. Я достал его оттуда, но он укатился и мне пришлось лезть под кровать. - Достал его из…? - Из пробитой головы. Мозги разлетелись повсюду, она даже простынь запачкала. Вонь стояла отвратительная, но там всегда было холодно и это было терпимо. Ужас, подобно железной стене, заслонял собой всё хорошее. За ним скрывалась пустота. Юстис по-приятельски хлопнул по плечу и замер, наблюдая, как нечто похожее на тень бродит по подоконнику и машет. Каждый мог видеть её по-своему: для одних она близкий человек, умерший в муках, а для других - враг, стоящий над тобой с топором. Юстису тень виделась незнакомцем в капюшоне со строгим взглядом и тяжёлой рукой. Тень была когда-то живой, потому что у неё есть имя, но имени этого Юстис опасался.