Идеальный

Семен не был до конца уверен в том, знает ли он, что такое любовь. Как что-то очень смутное, ему помнилось, как родители смотрели друг на друга и улыбались. И как смеялись, почему-то, над чем-то. Они любили друг друга, конечно, любили. Так значит, любить — это быть вместе очень весёлыми?.. Но, если честно, с тем, кого, кажется, Семён любил, ему никогда весело не было. Скорее, наоборот: тоскливо, неудобно, стыдно. А сам Ярослав… Ну конечно, это был Ярослав!.. Будто и не допускал мысли об общем веселье. О веселье вообще. Он был… Он был идеальным. Безупречным даже. Ещё в тот день, когда он встретились в Академии впервые, он был таким. Не плакал, не боялся, в точности следовал указаниям. И чёрные его глаза выражали снисходительное презрение к слабости других, даже тех, старших. Казалось тогда, он и не заговорит с плачущим Семеном, ни за что. Но как только это потребовалось для урока, Ярослав заговорил. Спокойно и ровно, и только немного будто бы со смешинкой. И с тех пор он становился лишь лучше, лучше, лучше. Прическа всегда волосок к волоску, галстук всегда завязан правильно и прижат к шее даже болезненно, как кажется со стороны, чистые белые рубашки. И это при условии, что живёт так же, как и сам Семен: один, в Академии. Всегда вовремя, даже чуть раньше, в столовой и на уроках. Всегда все выучено. Всегда все так. И никаких лишних эмоций. Кажется, они бы испортили его идеальное, красивое лицо. И если честно, Семён не хотел бы… Не хотел бы увидеть его искаженным. Нет, только любоваться этой безупречностью. Все время. Правда, Ярослав всякий раз замечал. Всякий раз ловил его за этим. И всякий раз строго шикал: не дело для агента сидеть и пускать слюни. И это тоже в нем было идеально. Безупречно. Так вот, можно ли такое не любить? Разве это и не есть она, та самая любовь?.. Она мучительна, но красива в своём блеске. День за днем, она словно поднималась до краёв и сидела краснотой на лице. Казалось, скоро она перельется и обязательно все испортит! Все! Но однажды… Это был уже поздний вечер, Ярослав постучал в его комнату. Вид у него был странный, неправильный. Уставший. — Рыжий… — и голос, без извечной холодности показался каким-то противным. — Есть минутка? — Есть… — Семён отошёл, пропуская Ярослава к себе. — Скажи честно, в чем дело? Что ты сверлишь меня взглядом? — это было ещё неправильнее. Безупречному и идеальному незачем это замечать. Он и так знает, что на него всегда смотрят. Ведь для того и нужны идеалы. — Ты влюбился, а? И не боясь, почему-то, вовсе, Семён кивнул: — Да. Ярослав скривил губы, так некрасиво, так горько. — Тогда, может, хватит играть в гляделки? Хочешь со мной встречаться? — Зачем тебе это? — отступая к окну, Семён чувствовал холод, все растущий там, где было недавно другое. — Потому что… Ты тоже мне нравишься, рыжий. И вот, холод сдавил горло. — Нет, Слава, так нельзя… — и оно выдало эту странную, непонятную вовсе правду. — Почему это? — Потому что… Идеальные не любят. Ярослав… Совсем рассыпался. У Семена стучало в голове. После этого признания, вдруг, все стало не тем. Так не должно было быть. Ярослав… Превратился в человека, способного уставать, чувствовать и вообще… Не понимать чего-то. И это было до тошноты ужасно. Некрасиво. Неправильно. Ярослав смотрел ему в глаза, едва ли не с ужасом, едва ли не с мольбой. И это нельзя было вынести. — Уходи… Уходи, Слава… Бледный, словно побитый, Ярослав попытался сказать что-то, но не смог. И лишь сдавленно выдавил: — Почему?.. И губы Семена, ещё до полного осознания в голове прошептали странное, такое резкое: — А я больше тебя не люблю.