Цепная реакция

***

      Чтобы взять такси, Торп вышел на бульвар и прошёл несколько кварталов в сторону центра города, недалеко от площади Рейна Барриос, где остановился у эвкалипта на углу. Там был памятник и треугольный перекресток, где другая авеню пересекалась перпендикулярно бульвару. Такси были повсюду, но ему пришлось останавливать машины три раза, прежде чем Ксавье нашёл водителя, который согласился взять его.       Когда они подъехали к обочине и остановились, Торп сказал каждому из них одно и то же: за ним следили, и он хотел бы уйти от людей, которые следовали за ним. Опасности стрельбы не было. Он заплатил бы месячную зарплату за эту поездку.       Первый водитель выругался и с ревом скрылся в пробке. Второй водитель сказал: Нет-нет-нет-нет, — покачал головой, поднял обе руки в жесте капитуляции и отъехал от тротуара, пока Торп всё ещё говорил. Третий водитель был молод, что имело значение. Тем не менее, он прислушивался к каждому слову, сказанному Торпом, важность этого отражалась на его лице. Когда он услышал сумму, которую Ксавье готов был заплатить, парень посмотрел в зеркало заднего вида и мотнул головой в сторону заднего сиденья. Торп забрался внутрь.       Им пришлось подождать в пробке, прежде чем они смогли влиться в поток машин.       — Я хочу поехать на Генеральное кладбище, — сказал Ксавье, когда молодой человек наблюдал за движением в зеркало заднего вида. — Но я не хочу, чтобы кто-нибудь следил за мной, когда я туда доберусь. Я решаю, когда всё в порядке. Мне всё равно, сколько времени это займет.       Парень не проронил ни слова. Наступил перерыв в движении, но он по-прежнему не двигался, глядя в зеркало заднего вида.       Торп ничего более не сказал.       Когда на них надвигался очередной поток машин, молодой человек завёл двигатель и, вырвавшись вперед, с рёвом перестроился на следующую полосу, прямо в приближающийся транспорт, который сливался в угол треугольника, который должен был вывести их на бульвар в западном направлении. Его выезд на полосу встречного движения немедленно привёл к аварии. Шины взвизгнули, и Ксавье услышал, как хрустнули крылья, когда водитель, работая локтями, как поршнями, боролся с рулём, заставляя кабину резко выровняться с потоком машин, направляющихся на запад.       Парень протолкнул машину мимо транспорта, оставаясь на внешней полосе, пока они не оказались рядом с Центральным парком Америки, а затем перебежал на внутреннюю полосу, снова вызвав долгий визг шин, когда машины заносило вбок, а водители боролись с собственным рулем, чтобы избежать столкновения.       Затем они ехали на скорости рядом с парком, направляясь на юг по внутренней полосе, в последнюю минуту самоубийственно переключившись на внешнюю полосу и оказавшись на коротких, бедных улочках Зоны 8, где водитель затормозил на подъездной дорожке с высокой стеной и открытыми тяжелыми деревянными воротами. Поворот на драйв был опрометчивым, и левое заднее крыло автомобиля задело дерево у обочины, но водитель едва ли заметил это и, казалось, ему было всё равно. Несмотря на бешеную езду, его лицо не изменилось. Он сразу же выскочил из машины и побежал обратно к воротам, и прежде чем пыль, залетавшая в окна, осела, ворота закрылись, и молодой человек направился обратно к машине.       Водительская дверь всё ещё была открыта, и он сел за руль, поставив ноги на гравий снаружи, и вытащил пачку сигарет из кармана. Парень закурил сигарету и провёл пальцами по своим длинным чёрным волосам. Они были вьющимися, что было необычно для гватемальца.       — Пятнадцать минут, — сказал он, выпуская дым в жару. Посмотрел через спинку сиденья на Торпа. — Это дом моей девушки. Она работает в Le Blé. Ты знаешь Ле Бле?       Ксавье кивнул. — Да, это хорошая пекарня. Отличный кофе.       Парень ухмыльнулся. — Да, отличный кофе, — он закурил. — Откуда Вы родом? Из какого штата?       — Вермонт.       — А город?       — Милтон.       — В Милтоне живет много гватемальцев, — парень затянулся сигаретой. — Что Вы тут делаете?       Торп не сказал бы, что он агент ФБР. В Центральной Америке вы не признались бы, что являетесь служителем закона.       — Я — адвокат.       — Abogado?       — Верно.       Парень посмотрел на него, сунул сигарету в рот, перегнулся через спинку сиденья и протянул руку. — Дольфо, — представился он.       Юноша был красивым, очень красивым молодым человеком и напоминал Торпу молодого голливудского актера, который однажды после того, как стал знаменитым, давал интервью таким журналам, как «Vanity Fair», и рассказывал, как в ранние годы он зарабатывал себе на жизнь вождением такси. Он носил поддельные «rolex» и излучал ту уверенность, которую приобретает молодой человек, когда ему приходится пробиваться самостоятельно в городе государства третьего мира, который выживает, питаясь плодами труда собственного тела.       — Где ты научился так водить? — спросил Торп.       Дольфо всё ещё смотрел на него.       — Я не «учился так водить», — он выпустил струю сизого дыма в окно автомобиля. — Я сделал это просто ради денег, — парень в очередной раз затянулся сигаретой. — Кто эти ребята, которые преследуют Вас?       Торп покачал головой.       — У нас есть некоторые разногласия.       — Возможно, я могу помочь Вам.       — Я так не думаю.       — Кто знает?!       — Я так не думаю, — повторил Торп. Он посмотрел на свои часы. Ксавье не слышал, как за воротами проехала ни одна машина, а они пробыли на подъездной дорожке десять минут. Парень был прав. Ещё пять минут ожидания, и они должны были сделать это.       — Это мой дом, — сказал Дольфо. — Город Гватемала. Я могу помочь Вам. Ты увидишь, насколько я могу тебе помочь.       — Где ты выучил английский?       Парень пожал плечами и выбросил сигарету на подъездную дорожку.       — Я работал два года в Сан-Диего, Калифорния.       — Что ты там делал?       — Мыл посуду в мексиканском кафе, — он выглянул на подъездную дорожку у стены из шлакоблоков, у подножия которой росли кактусы. — Иммиграционная служба, они приехали в то место. — он помахал рукой с висящими на ней часами «rolex» и выставил её за дверь. — Обратно в Мексику. Они находят меня уже третий, нет, четвертый раз, и один из этих парней отводит меня в угол и говорит, что если увидит меня ещё раз, то забьёт мне голову. Так что я поехал в Мехико на шесть месяцев, но там ничего не нашёл, и тогда я приехал сюда, к себе домой. — он снова посмотрел на Торпа. — Но я снова поеду в Штаты. Не в Сан-Диего. Я хочу поступить в колледж Милтонского университета, — юноша серьезно кивнул.       Ксавье сомневался, что парень имел в виду колледж, но тот вероятно думал, что американец найдет это достойным восхищения.       — Пойдем, — кивнул Торп.       Дольфо посмотрел на свой поддельный «rolex». — Подождём ещё.       — Нет, этого достаточно, — сказал Торп.       — Это очень важно? — спросил Дольфо.       — Очень. Нам следует быть осторожными.       — Если эти люди последуют за тобой, когда ты сядешь в мою машину, то они будут искать это такси, да?       — Верно.       Парень на мгновение задумался.       — У меня есть друг, может быть, он подарит мне свою машину. Я скажу ему, что он может пользоваться моим такси завтра весь день и оставить себе заработанные деньги, если сегодня он предоставит мне свою машину, — он поднял брови и посмотрел на Торпа, чтобы узнать, что тот думает об этой схеме. — Хм?       — Звучит неплохо.       — Bueno. Жди здесь. Он в двух домах отсюда, — сказал он, указывая на него споженой ладонью, — Пять минут, ладно? Ты подожди здесь. Я посигналю, — он сделал движение тыльной стороной руки, — Два раза. Хорошо?       — Хорошо, — кивнул Торп. — Пять минут.       Парень выскочил из машины, побежал обратно к воротам и исчез.       Торп вышел из такси.       Двор был маленьким, голым, единственное перечное дерево создавало тонкую тень над затоптанным земляным двором. Дом представлял собой куб из шлакоблоков, как и все остальные, а на другой стороне полуразрушенного тротуара, ведущего к входной двери, сидели две курицы. Теперь, когда он вышел из такси, он мог слышать слабые звуки кантри музыки, доносившиеся через открытые окна без решёток из затемнённой внутренней части дома. У Торпа сложилось ощущение, что в «Ле Бле» не работала никакая подруга, а если она и была, то это был не её дом.       Но у него не было времени беспокоиться об этом.       На улице дважды просигналила машина, и Торп поспешил к воротам, распахнул одни из них настолько, чтобы выйти наружу. Дольфо махал Ксавье из-за руля выгоревшей на солнце красной японской «Старлет».       Они направились в город, по узким улочкам Зоны 8, а затем выехали на оживленную коммерческую улицу Авенида Боливар, где Дольфо проехал всего несколько кварталов, прежде чем свернуть на север и попасть на авениду 5а, которая шла прямо к кладбищу и вдоль его улицы. На улице 20, которая поднималась вверх по холму от города и вела прямо к входу на кладбище, построенному в стиле греческого возрождения, Торп велел парню остановиться на обочине.       Он заплатил ему, как и обещал, несмотря на горячую настойчивость Дольфо в том, что он может быть полезен и в дальнейшем во многих, многих отношениях — вопрос о деньгах никогда не возникал, когда он бросал предложения, примеры тех видов услуг, на предоставление которых он мог положиться.       Торп сказал: — Нет, большое спасибо, — но в конце концов ему пришлось принять номер телефона молодого человека, который парень всучил ему с предпринимательской настойчивостью, от которой Ксавье был слишком смущен, чтобы отказаться.       Наконец парень уехал, оставив Торпа стоять на пыльном тротуаре дома 5а Авенида, лицом к Генеральному кладбищу.       На другой стороне высокие стены кладбища уже создавали удлиняющуюся тень от падающего на запад солнца. Вход на кладбище представлял собой архитектурное уродство слияния греческого и римского стилей: высокая римская арка, окружённая неоклассическими пилястрами и увенчанная строгим греческим фронтоном.       Эту романтическую смесь на протяжении пятнадцати-двадцати футов окаймляли высокие окна административных помещений. Под окнами были деревянные панели, выкрашенные тёмной краской. Вдоль этой стены сидели группы индианок в своих ярких национальных костюмах, их потемневшие и обветренные лица выглядывали из-за охапок свежих цветов: вишневых азалий, малиновых и пушистых гвоздик, кровавых и коралловых роз, белоснежных лилий и кремовых гардений, шафрановых ноготков и золотистой лантаны, розовых — окаймленный франжипани с персиковой сердцевиной, радугой гибискуса, оттенками слоновой кости и театрального флорипондо. Множество цветов, которые дарят девушки и женщины, оказавшиеся на грани голодной смерти, цветы в память о единственных людях на земле, которые были в ещё большем положении, чем они сами, — о погибших и умерших.       Торп пересёк широкую пыльную улицу и вошёл в глубокую тень длинного портика, который вскоре выходил на территорию кладбища.       Перед ним простиралась главная аллея, окружённая массивными кипарисами и кедрами, стволы которых были выкрашены в белый цвет, образуя яркую колоннаду под темным навесом зелени, а в дальнем конце аллеи, перед туманным небом, возвышался купол склепа богатого человека. По обе стороны от главной дороги ответвлялись другие улочки, обсаженные деревьями, в основном пальмами, которые почти доходили до облаков, прежде чем рассыпаться на брызги зеленых листьев.       Главные, более тщательно ухоженные улицы и авениды кладбища, ближайшие к изящному арочному входу, и в смерти, и в жизни были посвящены вечным жилищам тел богатых людей. Здесь эгоцентричные и высокомерные богачи игнорировали священническую мудрость и прилагали все усилия, чтобы преодолеть пропасть, отделяющую то, чем они были при жизни, от того, чем они стали в вечности. Блок за кварталом роскошные мавзолеи, гробницы, склепы и хранилища выстроились вдоль тенистых переулков и проспектов. Это был гигантский каменный мавзолей, который, казалось, представлял собой архитектурное сочетание египетской пирамиды и пирамид майя, его двери из массивных листов меди с выгравированными изображениями египетского царя и царицы, были окруженны иероглифами и распростёртыми крыльями грифа.       Там был миниатюрный дом эпохи Тюдоров из камня и дерева, миниатюрная мечеть с минаретами, миниатюрный собор, миниатюрный греческий храм, многие из которых были размером с настоящие дома. Были и склепы поменьше, размером с коттедж, с огромным набором мотивов и стилей: швейцарские шале, А-образные рамы и дачи, современные и геометрически смелые конструкции из стекла и плитки, бунгало, неуклюжие подделки архитектурных тем, напоминающие все мыслимые модные современные дизайны, где китч буйствовал. Все эти странные маленькие домики мёртвых, многие из которых пришли в упадок, как и любой другой дом, если им пренебрегали. Это была совершенно своеобразная демонстрация того, насколько неловко чувствовали себя живые в своем неизбежном столкновении со смертью.       А еще были бедняки, легионы и легионы мертвецов, которые занимали лишь то небольшое пространство, которое вмещало их тела. Для них были подготовлены ряды низких цементных прямоугольных склепов, комплексы высотой в десять ярдов, длиной в городской квартал и такой глубиной, которая позволяла уложить два тела вплотную друг к другу, одно втолкнуть с одной стороны склепа, а другое с противоположной стороны здания.       Эти склепы представляли собой не что иное, как кабинки размером с гроб, сложенные одна на другую, по десять штук в высоту. Когда каждое тело заталкивали на своё место, в отверстие вставляли цементную плиту и заштукатуривали. Иногда семья доплачивала, чтобы имя умершего было выцарапано на цементной плите, иногда они не могли себе этого позволить и рисовали его сами. Но чаще семьи и этого не делали.       В любом случае, после нескольких дождливых сезонов, сменявшихся палящими veranos , имена исчезали. На передней стороне каждой плиты, почти без исключения, было предусмотрено какое-то приспособление в качестве сосуда для цветов, и длинный плоский фасад этих склепов был навсегда украшен цветами: свежими, увядшими или давно высохшими, всех оттенков, местами всё ещё яркий, местами угасающий и абсолютно мертвый цветочный сад.       Штукатурка трескалась и отслаивалась на фасадах склепов, и некоторые люди, кто ценил поддержание таких вещей, чинили их, в то время как другие, которые были слишком бедны или слишком устали, чтобы поддерживать то, что хранило лишь пыльные кости и воспоминания, этого не делали. Широкие тротуары перед склепами были потрескавшиеся и заросли кощунственной травой, и мёртвые, которые были бедны на земле, покоились в своей простой, узкой вечности, тихо и невозмутимо, в то время как мёртвые, которые были богаты на земле, делали то же самое, в более щедром вечном молчании.

***

      Судя по наручным часам, Торп пришёл на встречу в пять тридцать, чуть более чем на два часа раньше условленного времени.       Он не пошёл напрямую по маршруту, описанному в сообщении Эрики, а дошёл до первой улицы и свернул на неё в противоположную от места встречи сторону.       Ксавье вспомнил, что Генеральное кладбище было самой старой усыпальницей в городе, и его узкие улочки были окружены древними кипарисами, каменными соснами, пальмами, кедрами, аматами и даже тонкими перцовыми деревьями. Эту аллею обрамляли величественные пальмы, их высокие кроны выделялись пышной тёмно-изумрудной зеленью на фоне туманного голубого неба. Большие склепы были обращены друг к другу по обе стороны переулка, сооружениями из изящных камней со статуями в романтической традиции, изображающими покойных в гордом великолепии их земных обликов или идеализированными олицетворениями разных добродетелей.       Торп шёл по тенистому пологому склону, пока не оказался на перекрёстке, на котором свернул направо, на запад, в общем направлении своего конечного пункта назначения. Здесь Ксавье видел стены склепов, аллеи кипарисов и сосен, тропинки за мавзолеями, где были спрятаны от глаз маленькие сараи, где смотрители хранили свои инструменты.       Время от времени Ксавье мог разглядеть одинокого старика, идущего сквозь кипарисы с мотыгой, мачете или секаторной пилой, иногда — двух стариков вместе, в потных рубашках и рваных соломенных шляпах. Они двигались среди колышущихся теней гробниц почти так, как будто сами уже присоединились к потустороннему миру, двигаясь бесшумно, всегда на расстоянии крика, то здесь, то уже исчезая призраками, будучи истинными обитателями некрополя.       Прежде чем Торп достиг следующей улицы, он услышал слабую трель, похожую на флейту.       Ксавье повернул голову, чтобы лучше расслышать звук, хотя в этом и не было необходимости, поскольку он и музыка приближались к одному и тому же перекрестку. А потом Торп понял, что это вовсе не трубы, по крайней мере, не те, которые он себе представлял. То, что он услышал, было нелепой смесью мелодии, места и инструментов. Ксавье остановился недалеко от перекрестка, в одном ряду могил позади черного катафалка, который, покрытый пленкой летней пыли, пробирался на перекресток под древними кипарисами и пальмами. Тучный водитель, казалось, застрявший за рулем катафалка, смотрел прямо перед собой, свесив одну руку из окна, его работа не требовала большей концентрации, чем необходимо для отпугивания мух.       Катафалк въехал на перекрёсток, его задняя дверь широко открылась, обнажая гроб внутри.       Следом за ними двигалась разрозненная толпа — молчаливые гватемальцы, все одетые в черное: женщины в шалях и вуалях, несмотря на послеполуденную жару, мужчины в плохо сидящих и пыльных костюмах, в грязных рубашках без галстуков, застёгнутых на воротнике.       Они стоически шли, раскачиваясь, ритмично шаркая ногами, их пыльные туфли — и босые ноги — поднимали небольшие клубочки песка, который, поскольку день был тихим, как затаённое дыхание, поднимался не выше колен, прежде чем оседал обратно на землю только для того, чтобы его снова подняли люди, плетущиеся позади.       Эти эгоцентричные скорбящие, новые и непривычные для города жители, совсем недавно приехавшие из сельской местности, где их предки хоронили своих мертвецов на протяжении тысячелетий, утратили плач своих поколений, сменив его на магнитофонную запись, транслируемую через громкоговоритель, установленный позади водителя. Панихида называлась «Дом на хребте», истолкованная пронзительными нотами скорбного пения каллиопы.       Этот странный, мелодичный реквием поднимался сквозь ветви кипарисов и с угрюмой весёлостью разносился по склепам, оседлав пыльный солнечный свет, прокрадывавшийся наискосок сквозь пальмы и ударявший по стенам гробниц, как послемеридианное сияние в небе в первые моменты его смягчения.       Торп стоял как вкопанный, пока скорбящие проходили мимо сквозь колеблющиеся тени, не желая двигаться, пока последний человек не отойдет достоточно далеко, и звуки каллиопы не затихнут среди могил дальше по наклонной аллее. Толпа, наконец, исчезла.       Теперь Торп шёл параллельно главному проспекту, следя за своим продвижением по мере приближения к каждой новой полосе. Незадолго до того, как Ксавье дошёл до конца аллеи, где ему было приказано повернуть направо, он вернулся к колоннаде кипарисов с белыми стволами и перешёл на другую сторону, в лабиринт склепов, длинные аллеи плоских гробниц. С одной стороны, мертвые и умирающие цветы которых, драпированные на своих облупленных фасадах, как висячие сады Вавилона в эпоху засухи и голода, свисали с другой стороны, покрывая лишайником каменные своды, протяженоостью насколько Торп мог видеть.       Ксавье снова повернул налево, стараясь оставаться в пределах пятидесяти футов от узкой рыбацкой улочки, которая отходила от главной улицы и направлялась по пологому склону к всё более бедному району склепов. Здесь стены складов мёртвых следовали правилам захоронения с перемежающимися секциями склепов.       Постепенно тропа, по которой шёл Ксавье, выходила на мыс, кипарисы и эвкалипты вытесняли могилы, пока через переулок кладбище всё не перешло в обширные ущелья Рио-ла-Барранка. Сам переулок превратился в изрытую грунтовую дорогу, на которой могилы были только с одной стороны, а с другой — возвышались кипарисы, а затем земля превратилась в геенну поселенческих лачуг и трущоб, их дым и зловоние доносились до кладбища, усиливаясь на вечернем ветру.       Торп дошёл до конца дороги и до края кладбища. Последняя группа гробниц цеплялась за мыс, сливаясь со смесью кипарисов, пальм и эвкалиптов, но со всех сторон овраги уходя в дымный мир тлеющего мусора, за которым всегда следили парящие черные крестообразные zopilotes , висящие на мысе в опаловом небе.       Бормотание разговора возникло и затихло, посылая холодок по телу Торпа, прежде чем он напомнил себе, что никто, кого он должен бояться, вообще не будет продолжать разговор. Ксавье отошёл от дороги на голоса, услышал звон инструментов и прошёл между склепами в узкий коридор, ведущий к задней стороне гробниц. Там, на краю оврага, за могилой на обрыве скалы, на границе ямы, которую явно недавно рыли, сидели пожилая женщина и девушка лет шестнадцати или около того, между ними стоял стеклянный кувшин с водой. Они как раз отдыхали.       Когда Торп завернул за угол склепа, обе посмотрели на него, как на привидение, их потные лица напряженно застыли, обратившись в его сторону. Вырытая ими яма представляла собой рваную, грубо раскопаную могилу, как сразу понял Торп, взглянув на их испуганные лица и незаконное творение. Вероятно, обе пришли с террас лачуг внизу, в оврагах. У них кто-то умер, и его нужно было похоронить, а им нужен был лишь небольшой кусочек земли.       Обе некоторое время смотрели друг на друга.       Глаза девушки были настолько большими, насколько это было возможно, и всё ещё распахивались на ее лице, и Торп подумал, что, если бы она не сидела, свесив ноги в яму, то бросилась бы со скалы. Но старуха смотрела на Торпа с добродушным смирением, выражением лица старой женщины, которая прожила так долго и видела так много, что если бы её и выгнали из наспех вырытой могилы, в последние годы её жизни это её не удивило бы.       — No tenga pena, — сказал Торп. — Не беспокойтесь об этом.       Сунув руку в карман, он достал пачку сигарет и подошёл к двум женщинам. Ксавье достал одну, закурил и, присев на корточки рядом с женщинами, протянул пачку пожилой.       — Продолжайте, — сказал он. — И оставь пачку себе.       Удивленная девушка не знала, что делать, но старуха выхватила сигареты из протянутой руки Торпа и тут же вытрясла по одной каждой из них, сжимая пачку кривыми и грязными пальцами. Она была слишком стара, чтобы сомневаться в своих возможностях.       Торп заглянул в яму, которую они проделали в каменистой почве.       — Кто у вас умер? — спросил он.       — Ребёнок, — сказала старуха. — Ей нравился этот вид. Ей нравились zopilotes , — сказала она, поднимая корявую руку с сигаретой и, указывая средним пальцем на небо, чертя в воздухе круги там, где вдалеке кружили стервятники.       — Вы сами нашли это место? — спросил Торп девушку, но она не посмотрела на него. Она только курила и пялилась в яму.       — Да, она сама, — ответила за нее пожилая женщина. — Бедная девочка глухая, — объяснила она. — Мы собирались копать только ночью, чтобы не попасться на глаза смотрителям — она пожала плечами. — Но это заняло слишком много времени, от ребенка уже начался неприятный запах. Так что, — она посмотрела на яму, в которую свисали их ноги, — Мы закончим это сегодня. Сегодня ночью мы опустим ребенка в темноту.       Торп кивнул. С носа девушки капал пот, её голова была опущена, она по-прежнему избегала взгляда Ксввье.       — Она Ваш друг? — спросил Торп.       Старуха ухмыльнулась. — Нет, нет, — она положила руку на плечи девушки. — Она — моя внучка, — сказала женщина с гордостью.       Торп попытался вернуть улыбку пожилой женщине, но почувствовал сопротивление мышц вокруг рта. И все же он улыбнулся, и женщина увидела, что он понимает её гордость.       — Вы знаете больницу Рузвельта? — спросил Торп.       — Да, я знаю, где это.       Всё ещё сидя на корточках, Торп достал из бумажника ручку и листок бумаги и записал имя доктора Биндо Сальвиати. Он протянул руку и отдал его старухе. — Отвезите девушку туда и пусть доктор осмотрит её уши. Возможно, он сможет помочь.       Старуха взяла лист бумаги и кивнула.       Она не умела читать, и у неё не было денег на врачей, но она была вежлива. Торп назвал ей имя и попросил старуху повторить его. Затем он снова полез в кошелёк и достал немного денег.       — Это покроет стоимость вашего такси до больницы и обратно, а также стоимость осмотра у врача. Доктор Сальвиати — мой друг. Он будет знать, что для неё сделать, если что-нибудь можно сделать. Вы понимаете?       Старуха снова кивнула и посмотрела на Торпа, её лицо внезапно стало серьезным.       — Сделай это ради девушки, — сказал Торп.       Старуха кивнула, её глаза заслезились.       — Что до меня, — сказал Торп. — Если кто-нибудь придет и спросит, видели ли вы меня, скажите, что никого не видели.       — Я сделаю это, — решительно кивнула старуха.       — Надеюсь, у тебя все получится, — сказал Торп, вставая.       — Se va bien , — сказала старуха, и Торп ушёл.

***

             Торп пошёл обратно по дороге от мыса, держась подальше от самой грунтовой дороги, прорезая ряды склепов. В каждом переулке он видел грунтовую дорогу в пятидесяти футах, а по другую сторону — кайму эвкалиптов. Сквозь просветы деревьев Ксавье разглядел опаловое небо над ущельем Рио-ла-Барранка. Свет сквозь заросли продолжал меняться по мере того, как послеполуденное солнце клонилось к горизонту, и теперь оно было достаточно низким, чтобы быть прямо в глазах, если смотреть на запад через ущелье.       Примерно на полпути к главной аллее Торп встретил двух смотрителей, один из которых нёс лопату, а другой — секатор. Они тащили между собой большой пластиковый кувшин с водой, держась каждый за ручку, и направлялись к мысу. Ксавье позвал их тихо, едва громче обычного голоса, и они остановились и поставили кувшин с водой, когда он приблизился.       — Вы знаете Капилью Сан-Рафаэль рядом с главным проспектом? — спросил он. Торп видел его, небольшой готический мавзолей, рядом с тем местом, где он стоял, наблюдая за похоронной процессией.       Один из мужчин кивнул.       Торп полез в карман своего пиджака и снова достал бумажник.       — Если ты приберёшься вокруг сейчас, прежде чем уйти домой, я буду признателен, — он дал им больше денег, чем они могли бы заработать за две недели. — Кто-то хочет быть там завтра утром пораньше, и мне нужно, чтобы для них там было чисто.       — Con Mucho gusto , — сказал один из мужчин, и без дальнейших комментариев они развернулись, взяли кувшин с водой, на этот раз противоположными руками, и направились обратно ко входу на кладбище.       Торп посмотрел на часы.       До назначенной встречи оставалось чуть больше часа.       Он повернулся спиной к солнцу и прошёл ещё несколько футов вглубь склепов, некоторое время ища подходящий укромный уголок, который обеспечил бы ему укрытие, а также хорошую точку обзора, откуда можно было видеть дорогу. Ксавье сел на мраморную скамейку в тени. Потянувшись в карман за сигаретами, он вспомнил, что отдал их. Но ему повезло, одна выпала у него в кармане. Торп вынул её и зажёг.       Ксавье просидел там меньше минуты, когда кто-то встал между ним и солнцем. Не было времени даже вздрогнуть.       — Ну-ну, американец на перекуре!       Торп сразу узнал голос Боррайо.       Ксавье посмотрел на солнце — Боррайо был не дурак — и увидел на его фоне силуэт гватемальца. Это потребовало всей его силы воли, но Торп продолжал курить. Боррайо подошёл на несколько шагов ближе.       — Ты рано, мой друг, — улыбнулся он.       — Садись, Эфрон, — сказал Ксавье. Он прижал локоть к боку, убедившись, что засунутый за пояс пистолет прикрыт. — С таким же успехом ты можешь рассказать мне, что ты здесь делаешь.       — Думаю, ты прав, — сказал Боррайо, поворачиваясь так, чтобы оказаться напротив Ксавье.       Эфрон держал пистолет, из которого застрелил того парня в Колонии Санта-Исабель. Он был направлен не на Торпа, а только в руку Боррайо, свисавшую сбоку. Мужчина обошёл стеллу, стоявшую перед соседней гробницей, и сел в её тени. Предплечья он положил на колени, руки свободно свисали, пистолет небрежно держал в правой.       — Это моя последняя сигарета, — сказал ему Торп.       — Все в порядке, — Боррайо покачал головой. Он был одет не в форму начальника тюрьмы, а в старый костюм и рубашку с открытым воротником. Его седые волосы были тщательно уложены, на красивом лице, когда он смотрел на Торпа, заиграла забавная, хотя и довольно напряженная улыбка. — Это неловкий момент, да?       — Я не знаю, — сказал Торп. — Это зависит от твоих намерений, я не чувствую неловкости.       Боррайо тихо рассмеялся, оценив мужественность Торпа. — Ну, тогда тебе следует немного нервничать. Гватемала может быть опасной страной для американцев… которые путешествуют в одиночку.       — Нет, если у тебя есть друзья, — усмехнулся Торп. — Тот, кому можно доверять.       Его голова была близко к камню, и он мог чувствовать излучаемое тепло. Ксавье также мог чувствовать запах старых гробниц.       Боррайо кивнул, ухмыляясь. — У тебя есть такие друзья, да?       — Раньше я так думал.       — Ничто не остаётся прежним, Торп. Это печальный факт жизни.       Ксавье не мог себе представить, откуда Боррайо узнал, что он пришёл сюда и зачем. Его небрежное обращение с пистолетом не предвещало ничего хорошего для их встречи. Боррайо посмотрел на часы.       — Прошло совсем немного времени, прежде чем нам придётся вести себя очень тихо, — сказал Боррайо. — Дело в том, что я верю, что эта Эрика Миллер собирается передать тебе коллекцию документов. Я думаю, генерал Аскона хотел бы получить это. Я бы хотел сделать ему подарок, — он пожал плечами. — Это так просто.       — Вот и всё.       — Конечно.       — Тебе нужен этот пистолет, чтобы забрать документы?       Боррайо ухмыльнулся. — Думаю, так будет проще.       — Откуда ты узнал, что она придёт сюда? — Торп бросил остатки сигареты и затушил её ногой.       — Когда я слушал твой разговор с Бэйном, — сказал Боррайо. — Тот упомянул некую «Джанет». Когда мы вернулись в Павон, я задал ему несколько вопросов о ней. Я поручил паре мальчиков присматривать за ее домом. Я знал, что если её подруга попытается связаться с ней, то это придётся сделать через курьера, — он остановился и огляделся вокруг, а затем снова повернулся к Торпу.       — Ребенок был хорошей идеей. Мальчики упустили её в первый раз. Но во второй раз они поняли, что что-то не так, поэтому последовали за ней, когда девчонка вышла из дома.       Торп не мог в это поверить. Его сердце начало колотиться, хотя он знал, что они не причинили бы вреда маленькой девочке, потому что она не могла им ничего сказать.       — Женщина ждала её в машине в нескольких кварталах отсюда. Мы допросили её, и она рассказала нам, что было в записке.       Когда Боррайо кого-то «допрашивал», одной перспективы того, что могло случиться на допросе, было достаточно, чтобы у тебя подкосились колени.       — И вы не думаете, что после этого женщина пошла прямо к Эрике Миллер?       Боррайо покачал головой. — Я так не думаю. А затем он прочитал мысли Торпа. — Нет-нет, женщина не пострадала, — сказал Боррайо. — Её наняли на эту работу. Для неё это была всего лишь работа. Вероятно, она исчезла, зная, что за рассказ у неё будут проблемы.       — Вы не думаете, что она должна была доложить Миллер, что сообщение доставлено?       — Возможно. Но я готов поспорить, что она боялась возвращаться.       — Тогда у Миллер возникло бы подозрение, если бы она не вернулась. — Торп покачал головой. — Теперь здесь ничего не произойдет.       Боррайо пожал плечами. — Думаешь, я был бы здесь, если бы не верил, что она придет?       Что-то здесь не имело смысла.       Если Боррайо действительно «допросил» женщину, если она не вернулась к Миллер или, скорее, к партизанам, которые, должно быть, это организовали, тогда Торп был прав. Партизаны не собирались никуда отпускать Эрику. Но Боррайо тем не менее появился. Ксавье посмотрел на гватемальца, который внимательно следил за ним, ожидая, даст ли Торп правильный ответ. Должно быть, это отразилось на его лице. Боррайо медленно поднял автомат.       — Не пойми неправильно, что здесь происходит, — сказал Боррайо. — Нам нужно поговорить, и боюсь, вопросы тебе не понравятся.       Боррайо встал и медленно подошёл к Торпу. Он снял предохранитель с автомата и направил его на лицо Ксавье, вне его досягаемости.       — Достань пистолет из-за пояса, — приказал он. — Используй левую руку.       Желудок Торпа сжался от адреналина. Он знал, что может умереть в одно мгновение.       — Мы собираемся пойти на заднюю часть кладбища, — сказал Боррайо, беря пистолет. — Генерал Аскона хочет нанести вам короткий визит.       Торп не поверил этому.       Асконе нечего было сказать Торпу.       Он хотел только его смерти, взрыв автомобиля не был приглашением к обсуждению чего-либо. Боррайо хотел, чтобы выстрел стал неожиданностью, и хотел, чтобы Торп находился поближе к ущелью, чтобы он мог сбросить тело через край.       — Просто развернись и иди тем же путём, которым пришёл, — сказал Боррайо.       Торп сделал, как ему сказали, и они пошли обратно через гробницы и склепы.       Ксавье был ошеломлён. Он чувствовал головокружение, тошноту и неверие. Он подумал о человеке, который изнасиловал племянницу Боррайо, и о том, как Эфрон обнимал его, пока снова и снова стрелял в упор ему в живот, пока тот не перевалился через край ущелья в Санта-Исабель. Торп подумал о молодом заключённом, которого Боррайо застрелил на краю ущелья в Санта-Исабель, о том, как взрывной волной сбило с него один ботинок. Когда они доберутся до конца мыса, всего через несколько мгновений Ксавье сможет увидеть утёсы Санта-Исабель за широкими, глубокими шрамами ущелья.       Когда они завернули за угол и начали спускаться по длинному фасаду одной из многослойных стен, Торп почувствовал себя так, словно он пробирался сквозь прибой, ноги налились свинцом, мышцы грозили отказать повиноваться. Ксавье едва мог идти и боялся, что у него подогнутся колени, чего он очень хотел избежать. Даже если Боррайо действительно убьет его, Торп не хотел, чтобы у него подкосились ноги. Он не желал, чтобы Боррайо это видел. Даже когда это пришло ему в голову, Ксавье подумал, насколько глупой была такая гордая идея в такой момент. Это было совершенно безумно.       Они прошли вдоль стены сводов, десятки метров камня, задрапированного мёртвыми цветами, достигающими более чем в два раза высоты головы Торпа, заходящее солнце разделяло стену на два разных цвета: нижняя половина синяя в тени, верхняя — медная в меняющемся освещении. Ксавье пришло в голову, что он не может придумать, что делать дальше. Он никогда не представлял, что всё будет так, и он чувствовал себя неумелым и беспомощным, как инвалид. Ксавье даже не мог придумать, что сказать, и молчание Боррайо казалось коварным, как будто он теперь отбросил все попытки завести какой-либо разговор в конце прогулки.       Они дошли до конца стены склепов и вошли в аллею гробниц.       Повсюду вдоль каменных стен гробниц пучками росла пожухлая трава, и Торп увидел ящерицу, большую, чешуйчатую, распластавшую брюхо на прохладном камне в дверном проёме. Здесь местность слегка понижалась к мысу, и послеполуденный дым от трущоб и мусорных свалок в ущельях начал просачиваться сквозь самые низкие кипарисы. Только в последний момент Ксавье понял, что Эфрон привёл обратно к могиле, где Торп недавно оставил старуху и девочку.       Внезапно сердце Ксавье остановилось, как заглохший двигатель, при абсурдной возможности того, что пожилая женщина могла спасти его. Они были в отдаленных гробницах, в двадцати футах от них.       Нет, пожилая женщина не могла спасти его, но когда они завернут за угол, у Торпа будет момент, когда Боррайо удивится, что они подошли к ним… доля секунды, когда его взгляду придется обратить на них. Рефлекторно, неизбежно.       Торп начал представлять свои движения, планировать, как в эту миллисекунду он нырнёт за утёс, и всё, что с ним произойдет потом, будет предпочтительнее того урона, который может нанести пистолет Боррайо с близкого расстояния.       Десять футов, и Торп почувствовал запах эвкалипта, смешанный со зловонием горящего мусора, и это было почти больше, чем он мог сделать, чтобы не сбежать раньше времени. Они обогнули последний склеп, и Ксавье остановился перед пустой могилой. Старухи и девочки уже не было. Он замер и обернулся.       — Я не могу поверить, что ты собираешься меня убить, — услышал он свой голос. Это было совершенно ничем не примечательное заявление, и, сказав это, Ксавье начал чувствовать себя необычайно странно, как будто молекулы в его теле начали разделяться.       В этот же момент в его голове раздался жужжащий звук, а Боррайо пожал плечами и начал протестовать — слова Иуды, которые предшествовали концу. — Нет, нет, нет, Торп, ты всё неправильно понял, — сказал Эфрон, направляя пистолет прямо в лицо Ксавье. — Генерал, он собирался прийти и поговорить с нами. У генерала есть вопросы.       Торп не мог понять, почему Боррайо медлит.       Ксавье внезапно почувствовал уверенность, что ноги у него не подогнутся, и прикинул расстояние между собой и Боррайо, а также между собой и утесом. Боррайо говорил, что Торп обнаружит, что генерал был справедливым человеком… и Ксавье заметил, как ствол пистолета выровнялся вдоль руки Боррайо… и он задержал дыхание, как будто собирался уйти под воду.       Пока Боррайо медлил за несколько мгновений до того, как нажать на спусковой крючок, стоя спиной в паре футов от могилы позади него, Торп увидел, как дуга чего-то тупого двинулась вперед над головой Боррайо.       Ржавое остриё кирки попало Боррайо точно и совершенно случайно в впадину между его плечом и шеей, чуть выше ключицы.       Местоположение удачного удара мгновенно парализовало мужчину, но помимо этого сила замаха, увеличенная тяжестью головки кирки, была разрушительной, и Боррайо пошатнулся, согнувшись назад под мощью удара. Но собственный вес Боррайо выбил его из равновесия, и он неуклюже упал на склон недавно выкопанной земли, приземлившись на собственное ружье, которое выстрелило с приглушенным звуком, разбив ему шею.       Торп уставился на девушку, которая замахнулась киркой, и на старуху, которая стояла прямо за ней, протянув руку, чтобы коснуться спины внучки.       Никто из них какое-то время ничего не говорил, а затем разум Торпа завладел им, он перебрался через насыпь земли и перевернул Боррайо на спину.       Ксавье вытащил свой пистолет из-за пояса Боррайо и извлек автомат Эфрона из кровавой грязи. Торп полез в пальто гватемальца и вынул бумажник. Кошелёк был набит деньгами, которые Ксавье вытянул и держал в руке, проверяя документы Боррайо. Там не было ничего, что могло бы пригодиться Торпу. Встав, он изо всей силы швырнул бумажник в заросли оврага, банкноты вылетели из него и рассыпались в дымном сумраке.       Затем Торп схватил тело Боррайо за руки и начал тащить его несколько футов к краю обрыва.       Пожилая женщина и девушка начали помогать, но Ксавье отмахнулся от них.       Каким-то образом мысль о двух женщинах, тащащих забрызганное кровью тело, превратила странный инцидент с соучастием в преступлении. В нынешнем виде это было событие сюрреализма во времени и в месте, которые существовали отдельно от рациональной реальности. За время, прошедшее после смерти Боррайо, следствий больше не было. Торп смог смириться с этой краткой приостановкой реальности. Это была одна из тех необъяснимых вещей, которые произошли. Но заговор между ним и этими обездоленными женщинами перерос в рациональность. Это позволило проблеску света проникнуть в бездну, и прямо сейчас Ксавье не хотел брать на себя бремя попыток понять, что открыл свет. Лучше было оставить бездну во тьме.       Имело ли это смысл?       Смысл?       Мог ли он когда-либо использовать понятие «смысл» в этом контексте?       Ксавье не знал, не хотел знать, а потом перекатил Боррайо через край, и бычье тело гватемальца, совершившего столько жестокостей, упало, как жернов, врезавшись в темнеющий подлесок высоко над Рио Ла Барранка.       Торп повернулся, подошёл к девушке и посмотрел на неё, впервые заметив, что у неё меняется лицо.       Она была одновременно ребёнком и женщиной, и стоило только представить себе мир, в котором она жила, и её лицо обретало черты, необходимые для его обитания. Она была подменена необходимостью. Торпу захотелось обнять её, он почти физически ощущал худые, костлявые плечи девушки, но он этого не сделал. Ксавье повернулся к пожилой женщине и отдал ей деньги из бумажника Боррайо.       — Скажи девушке, что у меня нет слов, достаточно сильных и красивых, чтобы отблагодарить её… и сказать… — Торп не мог выразить то, что он чувствовал, эмоции возрождения от того, что он таким удивительным образом избавился от верной смерти, с ужасающей мрачностью Ксавье чувствовал, что девушка совершила ради него такой ужасный поступок. И он не осмелился предположить, почему девушка — и старуха — это сделали.       — Я понимаю, — сказала пожилая женщина, прерывая безмолвный и тщетный поиск Торпом слов.       Её древнее лицо стало золотистым от света, проникавшего сквозь кипарисы. Она посмотрела на внучку, затем на могилу и на свою пригоршню сложенных денег.       — С этим ничего нельзя было поделать.

***