F&E

Она вошла в его жизнь, как вспышка на плёнке — быстро, ослепительно, но отпечаталась навсегда. С лохматыми локонами после сна, в чужом растянутом свитере, с привычкой хрустеть странным печеньем в самые неподходящие моменты. Смеялась не в ритме — будто сперва проверяла, не слишком ли громко смеются другие. Любила чай, остывший ещё утром, и винил, который шипел чуть громче музыки. А ещё — тени под глазами и блестящие палетки, которые не держались дольше десяти минут, но всё равно были частью её. Она была Эмилия Томпсон, не из глупышек, привыкшая всегда повернуть всё в свою сторону. Могла быть хладнокровной, но если что-то или кто-то ей дорог — помощь была безусловной. Легко находила выгоду в самых неожиданных ситуациях, но никогда не играла в игры ради игр. Она любила естественность — приятно пахнущие журналы и мятные жвачки, что липли к зубам. Фред всегда представлял её именно такой — тонкой натурой, которая таяла от простых радостей. Он наблюдал. Не специально. Просто глаза постоянно возвращались к ней — как будто знали дорогу лучше сердца. Он знал, как она поправляет волосы, когда волнуется, как улыбается уголками губ, если чуть грустно, и как теребит рукав, когда чего-то ждёт. Или боится ждать. Они не говорили. Не признавались. В этом молчании было что-то третье — между «люблю» и «ещё рано». И каждое «случайное» прикосновение казалось чем-то большим. Как будто всё уже происходило, просто не в этом времени. Не в этом мире. Может, их ждут приключения. Или разлука. Может, всё это — один затянувшийся сон? И кто-то в нём скоро проснётся? Или не осмелится?