На вкус

      Хотелось бы сказать, что всё началось, но оно не начиналось. Начала просто не было, как будто бы это всё происходило всегда. Россия должен признаться, что так и было.       Но взгляд на вещи изменился.       Китай утром занёс ему в кабинет кофе и вместе с ним парочку конфет. Через часа два Россия, занося ему документы, принёс ему травяного чая.       В обед пошли в кафе. Китай помог ему надеть пальто. Россия завязал чужой шарф.       Мягкий снег медленно падал хлопьями и тут же таял. Россия высунул язык и словил снежинку ртом. Китай засмеялся.       — Куда сегодня? — спросил он таким же мягким, как снег, голосом. России захотелось попробовать этот голос на вкус. Будет ли он таким же немного прохладным и быстро тающим, как бельгийский снег?       — Поближе, — ответил Россия, словив ещё одну снежинку, — в ту, через дорогу.       — М, — согласился Китай, — пойдём.       Он взял Россию за руку, чтобы не потеряться в толпе, как всегда он делал. Россия сжал его руку в ответ, и Китай спрятал их ладони в свой карман, потому что сам он был в перчатках, а Россия — без.       В кафе сели у окна, заказали пирожки и кофе, Россия взял ещё суп, а Китай салат с курицей — Россия всё время забывал название.       Время замедлилось, задержало дыхание. Во время обеденного перерыва всегда так бывало — словно ничего и никого не было вокруг, только они вдвоём. Россия задерживает дыхание вместе со временем вокруг и улыбается жёлтым, тонким глазам напротив.       — Остынет, ешь, — говорит Китай.       — Да, — Россия переводит взгляд на окно. Снег на улице падает всё так же медленно, а в кафе тепло, и подушки на диванчиках, а на Китае вязанный коричневый свитер с высоким горлом, и Россия хочет закутаться в Китая и в его свитер, нырнуть в них с головой, спрятаться, укрыться, и чтобы за окном так же шёл снег.       А на пенке кофе у них обоих нарисовано неровное сердечко, и лампа над столиком горит жёлтым приглушённым светом, а Россия думает, что скорее бы завтра, чтобы они опять шли сюда, держась за руки, и тот же столик, та же лампа, те же кружки, те же жёлтые глаза напротив.       Они о чём-то говорят, но Россия не запоминает, о чём.       — Встретимся в субботу? — спрашивает Китай. Россия заторможенно кивает, и только потом понимает, о чём ему говорят.       Суббота через два дня. Они редко встречаются по субботам.       — Куда пойдём?       — Знаю одно красивое место, — Китай улыбается уголком губ, он всегда так улыбается — будто бы не умеет, и ему неловко.       России нравится его улыбка. Он хочет сфотографировать её глазами и носить всегда на внутренней стороне век.       — Хорошо, — говорит Россия, потому что ему хорошо.

☕

      В субботу идут в парк. Парк большой, и деревья начинают покрываться мягкими, тонкими снежными наволочками, Россия прячет руку в кармане Китая, переплетая её с чужой в перчатке, а хлопья снега словно дразнят его, падают на ресницы, на щёки, на губы, и Россия, не выдерживая, снова ловит их языком. Смех Китая тихий, похож на эти хлопья — падает так же медленно и красиво, так же быстро тает, оставляя после себя только морозное покалывание.       Щеки и губы Китая розовеют от холода. Они гуляют несколько часов, а снег всё падает, словно пытаясь прикрыть их от прохожих, и когда вечер и совсем уже темно, Китай внезапно останавливается. Его рука в кармане сжимает руку России чуть мягче.       — Что такое? — спрашивает Россия и высовывает язык, чтобы поймать очередную снежинку. Китай фыркает.       — Просто хотел спросить тебя кое о чём, — туманно отвечает он. — Прекрати показывать мне язык.       — М, — Россия несогласно трясёт головой. Китай вздыхает.       — Тогда ты сам виноват, — говорит он, а потом наклоняется и внезапно соприкасается своим языком с языком России. Их губы соединяются секундой позже, когда языки уже плотно переплетены и продолжают переплетаться.       А снег всё так же падает хлопьями и в парке уже, кажется, никого нет, только они вдвоём, и глаза Китая, тонкие и жёлтые, теперь так близко, что Россия моргает и смотрит исподтишка, и отвечает на поцелуй.       А голос Китая на вкус как кофе. Но Россия не распробовал, нужно ещё.       — О чём ты хотел спросить меня? — шепчет Россия в чужие губы, разрывая поцелуй.       — Можно ли тебя поцеловать, — выдыхает Китай.       — Можно, — фыркает Россия, и его снова целуют — только на этот раз кратко, одними губами, но так нежно. Россия смотрит на чужие подрагивающие ресницы и хочет узнать, какие они на вкус.       Через секунду он уже знает — как мята и щекочущий мороз, как жёлый свет лампочки в кафе, как конец дружбы.       И как начало чего-то большего.       Чего-то, что было всегда — пряталось между сплетённых ладоней, под завязанным шарфом, внутри свитера, на дне чашки кофе, в фантиках от конфет. Таилось на ресницах, в глотке травяного чая, куталось в пальто, светилось жёлтой лампой, падало снежными хлопьями.       Всегда было, и вот теперь — у «всегда» появилось название и вкус — терпкий, горячий. Название было — «люблю».       — Не высовывай язык, — вздох. — Сам виноват.