Саднящий ливень.

Что происходит, когда человек умирает? Его тело погружается в сон, смыкая веки, только не на ночь, а навсегда. Темнота остается посмертно наедине, независимо от времени суток и освещения вокруг. С тех пор о человеке уже никогда не получится сказать в будущем времени, ведь фактически от некогда полноценной личности осталась только холодная, бездушная оболочка. Мясо, кости, волосы и ногти. Вот, что остается. Некогда через тело вели диалоги, глаза могли жмуриться от солнца или пугаться ночью бьющихся веток об окно, уголки губ живо поднимались, ярко мимицируя, а руки и ноги упруго складывались в разнообразные позы. Наверное оттого и страшно смотреть в гроб на покойника—его тело лишено привычной жизни.

Он бесчисленное количество раз видел, как в деревне проводили похороны. Каждый раз люди менялись. Сначала хоронили старушку, продавщицу рисовых пампушек, горячо любимых жизнерадостной вечно скачущей белокурой девчушки—его сестрой, Хелен. Малышка старалась не мешать церемонии, но жалобные всхлипы нарушали гнетующую тишину каждую минуту и тогда Джу снова похлопывал её по спине и давал уткнуться лицом в мокрое от слез плечо, прижимая к себе крепче. Старушка при жизни была добра, особенно к детям, рассказывая им сказки и поя недосахаренным морсом. Даже в деревянном ящике её благоговейная улыбка оставалась на бледном лице. Только вот выглядело это неискренне, по мнению Джулая. Мертвец не может быть искренним, ведь у него нет души. Люди сами продолжают наделять тело душой, даже когда её давно нет.

Потом хоронили годовалую малышку, заморенную лихорадкой. Над её маленьким, казавшимся игрушечным, как кроватка для кукол, гробиком, рыдала убитая горем мать. Её болезненно-страстные рывки к закапываемому во время церемонии погребения телу и истошные вои, царапанье и треморное сжимание горстки земли под собой, грязный подол платья. Это все навсегда отпечаталось в памяти. Он запомнил все до мельчайших деталей, хоть тогда и ощущал реальность туманно, как во сне. Жизнь несправедлива. С этим невозможно смириться. Она забирает, самое ценное, сбивает с ног, порой ампутируя чувства. Ах да, грязь. Смешно, что эти воспоминания нахлынули на Джулая именно сейчас, когда он, глубоко дыша, лежит посреди дороги под проливным ливнем, голодный, продрогший до костей и стучащих зубов и позорно измазанный в земле. Отец давно убежал вперёд, в сторону дома, где наверняка сейчас очень тепло, мама готовит ужин, а Хелен, скучая, тарабанит пальцами по стеклу окна в такт дождю. Веки машинально закрываются, стоит только на миг ощутить этот комфорт, вплоть до запаха свежевыпеченных оладушков. Шум дождя, прибивающего к земле еще больше, сейчас кажется таким неважным, совсем бессмысленным. Какой смысл во всём этом? Действительно. Он ведь уже видел смерть, ощущал её жестокость на своей тонкой жалкой шкуре, будучи простым наблюдателем. Как бы не пытался забыть и жить дальше, он не забудет. А что если я сейчас тоже умру? Грязные мокрые кудри свисают с головы, скрывая его глаза от внешнего мира, ограничиваясь мутной лужей. Или мир скрывается от него. Отвергает, отталкивает. Не желает принять этого маленького потерянного ребенка. Вот что происходит, когда ты недостаточно силен. Миру не знает слова "жалость", он уничтожает тебя в незавсимости, готов ты или нет. Сломаешься и падешь или будешь ползти дальше—твоё дело. Никто не поможет, спаси себя сам. Либо исчезни. Собрав всю свою волю в единый комок энергии, он упирается дрожащими пальцами в землю и поднимает голову на беспокойный пейзаж, ослепленный на миг сверкнувшей молнией. Борись. Игнорируя гул в голове, боли в конечностях, пошатывясь встаёт. Да, на грани истощения, да, промок. Но нельзя сдаваться. Как бы трудно не было. Всего-то пару километров, это всего лишь цифра.. Тебе есть за что бороться. Тебе есть за кого. Ты пройдешь его проверку, ты станешь сильнее. Настолько сильным, что сможешь защитить свою семью. Маму, папу, Хелен.. Они все нуждаются в тебе, ты их единственное спасение, единственная гордость. Он оставил тебя тут, чтобы ты стал лучше. Он хочет, чтобы ты не облажался вновь, чтобы тебе не были страшны ни обычные волки, ни волки в шкурах людей. Люди.. люди даже хуже животных. Животное действует инстинктом самосохранения, а люди—вожделемые жаждой власти. И от них он должен защитить сестру. Иначе с ней произойдёт то же.. Джулай никогда этого не допустит и будет защищать семью.. И всех слабых, станет острым кинжалом, режущим во имя защиты людей. Настоящих людей. Он сделает так, чтобы отец больше никогда не пил от горя, мама не плакала, а Хел не испытывала страх. Всего-лишь маленькое желание чужого счастья помогает высвободить силы, ранее хранившиеся внутри где-то на донышке. Да, именно ради этого Джулай продолжает жить. Ноги вяло передвигаются, утопая и спотыкаясь в вязкой тропе. Он идёт, маленькими шажочками в гору, откуда бурными потоками льётся вода. Не важно, сколько раз упадет, не важно сколько синяков и ссадин он получит, хватаясь за, по ощущениям, острые, как лезвия, хлестающие деревья и сучья, чтобы удержаться на ногах. Лишь бы добраться до места, которое тепло называется в сердце домом. Будто неведомые силы дотащили это рухнувшее тот час на порог дома тело. Перед тем как потерять сознание, Джу глухо различал невнятные испуганные оханья и причитания матушки, мол, зачем так жестоко с ребёнком. Потом его, уже по-кукольному размякшего подняли на руки, окутывая теплом. —Зато в следующий раз будет готов к тому, что может попасть под сель. Да, Джу? Горячими пальцами его подбородок грубо вертят, осматривая исполосанное мелкими царапинами лицо, хватают за угловатые локти закрытые хлипкой изорванной рубашкой, заключая: —Смотри-ка, он не так плохо отделался. А я говорил, что мой сын растет? А? Смотри какой молодец, сам добрался до дома в такую погоду! —Пап! Он ведь тоже еще ребенок..—тихий голосок, звенящий даже при низких интонациях, возражает из другой стороны комнаты. —Ты должна гордиться силе воли своего брата, а не жалеть его, недотёпа. Тот час отцовский голос становится строже и разами жестче, как кора неотёсанного дерева. Он не простит прекословий, они против его жизненной философии. —В конце концов, шрамы украшают мужчину, как и его богатый жизненный опыт. Льерен усмехается сам себе, еще раз гордо смотря на своего ребенка на руках и тихо уносит его в другую комнату под шум дождя за окном. Теперь ты дома.