Часть 15
9 мая 2025 г., 20:46
***
После своего первого свидания Чимин долго ходил с лицом человека, который откусил лимон и забыл выплюнуть. Что-то было не так. Причём настолько не так, что даже его врождённое стремление «не париться» дало трещину. Он старательно анализировал ситуацию: Девушка ведь была классная? Классная. Красивая? Очень. Умная? Ну, вроде да. Приятная? Более чем. А внутри всё равно было пусто, как в банке от печенья в общаге. «Может, я просто не романтичный?» — подумал Чимин. Потом вспомнил, как в детстве рыдал на сценах любовных признаний в дорамах, и понял: нет, не прокатит. Он перепробовал все объяснения. Может, мало времени прошло? Может, надо попробовать ещё? Может, дело в погоде? В фазах луны? В неправильной марке кофе, который они пили? Спойлер: нет. В какой-то момент Чимин поймал себя на странной привычке. Глаза сами собой скользили за красивыми парнями. Он как бы особо и не всматривался — просто видел кого-то с широкими плечами, сильными руками, красивыми глазами… и внутри, там, где с девушками был тупо туман, вдруг появлялась легкая искра. Как маленький огонёк зажигалки: щёлк — и тепло. Чимин сначала паниковал. Потом пытался игнорировать. Потом загуглил кучу статей (тайно, в режиме инкогнито, конечно), почитал пару форумов… И с каждым разом всё яснее понимал: «Оу. Оу-оу-оу. Кажется, я не туда смотрел всё это время.» Это открытие было одновременно страшным и странно освобождающим. Как будто кто-то всю жизнь пытался запихнуть его в слишком тесные ботинки, а он вдруг сорвал их с себя и впервые нормально вдохнул. Конечно, в жизни Чимина ничего кардинально не поменялось за один день. Он не встал на подоконник и не заорал «Я ГЕЙ!!!» в три часа ночи. Он вообще ничего никому не говорил. Просто тихо взял это знание и положил куда-то вглубь себя — как секретную, очень важную часть, к которой ещё предстояло привыкнуть. Ему казалось, что он разобрался в себе. Ну, почти. Он понял, что ему нравятся парни. Вроде бы всё просто: нравится — значит нравится. Чего тут бояться? Ага, щас. Чем больше он об этом думал, тем сильнее подступала к горлу липкая паника. Не из-за каких-то там «чужих» людей. Чихать он хотел на их мнение. Чимин никогда особо не интересовался, что там думают какие-то ноунеймы в интернете или бабки у подъезда. Но семья… Вот тут всё было намного сложнее. Семья всегда была его крепостью. И вот теперь его собственное сердце грозило эту крепость разрушить. Что они скажут? Как посмотрит отец, строгий, но всегда такой гордый за своего сына? Как отреагирует мама, для которой он был маленьким сокровищем? Поймут ли они? Примут? Или… Чимину стало по-настоящему страшно. Он поймал себя на мысли, что хочет быть нормальным — не потому что считал свои чувства неправильными, нет. Просто потому, что тогда всё было бы проще. Проще жить. Проще не терять самых дорогих людей. Внутри возникла глупая, бесполезная злость. На общество, на страхи, на себя. На всё сразу. Как обычно, подобные мысли больше всего любили приходить к нему в тишине уютной спальни, неслышно выбираясь из-под кровати, заползая под одеяло и окутывая собой. Он уткнулся лицом в подушку и застонал, тихо и сердито. — Чёртова жизнь, — пробормотал он, и, перевернувшись на спину, смачно ударил пяткой по простыни. Жизнь, естественно, сделала вид, что ничего не слышит. Чимин ворочался до глубокой ночи, переполненный мыслями, страхами и надеждой — такой крошечной, но очень упрямой. Маленькой искоркой внутри, которая шептала: «Ты всё равно достоин любви. Настоящей. Даже если сначала будет страшно.» Было бы здорово, если бы Чимину нужно было переживать только из-за семьи. Но жизнь, как всегда, решила сыграть по своим правилам и добавила в его головную боль ещё одну спец-приправу: друзей. Сокджин оказался одной из таких «наград судьбы». Слишком красивый, чтобы с ним можно было рядом стоять и не чувствовать себя «недостаточно», далее придумайте любое прилагательное и все равно не ошибетесь. Слишком уверенный в себе, чтобы позволить кому-то иметь другое мнение. Слишком эгоцентричный, чтобы вспоминать, что другие люди — это тоже люди, а не статисты в его роскошном спектакле. И — что особенно радовало (нет) — Сокджин люто, яро, абсолютно без тормозов ненавидел геев. Причём не из серии «я просто не понимаю», а прям с концертами: с колкими шуточками, с ядовитыми комментариями на каждую новость о них и с глухой, тупой агрессией, от которой внутри Чимина каждый раз будто ломалась какая-то маленькая, но важная деталька. Можно было бы, конечно, давно послать Сокджина к чёрту вместе со всем его царственным самомнением. Но. Чёртово «но» в лице его отца. Ведь его приказ «дружить и во всем слушаться» никуда не делся. Как никуда не делась зависимость положения его семьи от господина Кима. Оставалось покрепче сжать булки и терпеть. Всё ради репутации семьи, ради будущего, ради долбанного блестящего фасада, на который молились старшие. И Чимин, конечно, старался. Улыбался, кивал, терпел эти мерзкие шуточки через силу. Убеждал себя, что всё это — не навсегда. Что когда-нибудь он будет достаточно взрослым и сильным, чтобы делать свои собственные выборы. Только вот пока — приходилось играть в игру, где правила были написаны кем-то другим, а проигрывал всегда он. Но, к счастью для Чимина, в его жизни был ещё один человек. Тэхён. Лучший и, по правде говоря, единственный настоящий друг, на которого можно было положиться. Тэхён был… особенный. Своими огромными, вечно грустными глазами он смотрел на мир так, будто тот постоянно подводил его. Но стоило им остаться наедине — и в этих глазах зажигались звёзды. Только Чимин видел, как уголки пухлых губ Тэхёна растягивались в настоящую, искреннюю улыбку. Только он слышал его глубокий бархатистый смех. Только с ним тот становился собой: чуть взбалмошным, бесконечно милым, смешным и добрым до умопомрачения. И хотя Сокджин лил свою токсичную желчь при каждом удобном случае, поливая гейство смачным презрением, Тэхён молчал. Или поддакивал лениво, так, без искры в голосе. Без той мерзкой ядовитости, которая так отличала Сокджина. Это молчание было для Чимина и спасением, и пыткой одновременно. С одной стороны, оно давало надежду. Надежду, что Тэхён примет его, поймёт, останется рядом, каким бы Чимин ни был. Потому что если и существовал кто-то на этой земле, кто видел его насквозь и всё равно оставался рядом, так это только Тэхён. Но с другой стороны… С другой стороны присутствовал страх. Жуткий, парализующий страх. А вдруг нет? Вдруг, стоит ему признаться, и та самая улыбка, самая тёплая и живая, исчезнет навсегда? Вдруг Тэхён отвернётся, скажет что-то холодное и окончательное? Что тогда делать? Как жить без этого человека, который стал ему ближе чем родные? Чимин боялся даже думать об этом. Потому что если потерять Сокджина — было бы неприятно, но переживаемо. А потерять Тэхёна… Это было бы как потерять целый кусок самого себя. Иногда, когда страх становился слишком сильным и начинал душить, Чимин закрывал глаза и вспоминал. Он вспоминал, как в начальной школе Тэхён влез в драку с двумя старшеклассниками, защищая его. Маленький, упрямый, с расквашенным носом и разодранными локтями, он стоял, раскинув руки, как курица над своими цыплятами, и вопил на всю улицу: — Кто ещё тронет моего Чимина — получит в глаз! И тогда это звучало не смешно, а страшно и важно. Или как в средней школе, когда все смеялись над Чимином за его танцы, Тэхён встал посреди столовой, где множество детей уставились на него, и с самым серьёзным видом начал танцевать что-то своё — дикое, нелепое, но настолько искреннее, что в итоге весь зал разразился хохотом. И уже смеялись вместе, а не над кем-то. Или как в последний год школы Тэхён тайком пронёс ему шоколад на экзамен, зная, что тот в стрессе ничего не ест, и сунул в руку со словами: — Ты не машина, Чимин. Ты справишься. И всё было так просто, и так правильно, и так страшно важно. И сейчас, лёжа на кровати, задыхаясь от своих страхов, Чимин держался за эти воспоминания, как за спасательный круг. Потому что если где-то в этом мире существовала хоть одна душа, которая могла понять его без слов, без условий, без границ — это был Тэхён. И он очень надеялся, что не ошибается.***
В какой-то момент Чимин принял решение. Тяжёлое, болезненное, но, казалось, единственно верное: молчать. Не рисковать дружбой с Тэхёном, ради которой он был готов пожертвовать куда большим. Не ставить под удар любовь семьи, которую он боялся потерять. Не рушить свою аккуратно выстроенную, правильную жизнь — ту, в которой он был обычным парнем с правильными интересами, правильными улыбками и правильными реакциями. Чимин научился играть роль, которую от него ждали. Он смеялся там, где внутри всё сжималось от отвращения. Поддакивал Сокджину, когда тот отпускал очередную мерзкую шутку про «этих извращенцев», хотя хотелось, чтобы земля под ними обоими вежливо, но решительно разошлась. Он терпел приставания девушек, которых, по большому счёту, даже не интересовала его симпатичная мордашка — им нужна была либо фамилия Пак, открывающая немало дверей в приличные места, либо Сокджин, который был и красивее, и богаче, и всегда где-то рядом. Чимин всё это видел. Он видел насквозь — фальшивые взгляды, липкие улыбки, наигранный интерес. И терпел. Потому что иначе нельзя. Потому что иначе — страшно. Потому что иначе он мог потерять всё. И жизнь текла дальше. Неприятная, но предсказуемая, с тем привкусом дешёвой лжи, к которому он уже начал привыкать. И всё бы, наверное, продолжалось так ещё долго. Может быть, даже вечно. Если бы не институт. Если бы там всё не пошло к чертям.***
Обычно Тэхён был тем самым человеком, которого Чимину приходилось вытаскивать в люди. Друг предпочитал тихие места, природу, в то время как самому Паку было комфортно везде. Но сегодня что-то пошло не так. Сокджин улетел с семьей на несколько дней, избавив парочку друзей от своего постоянного контроля, и у Тэ как будто открылось второе дыхание, он жаждал общения, а вот сам Чимин очень бы хотел провести вечер в одиночестве и порефлексировать. Однако Тэхён был непреклонен. Это была первая вечеринка их институтской жизни, и пропустить ее, по его словам, было подобно смерти и вообще полному катаклизму. Чимин внутренне взвыл. Толпа незнакомцев, громкая музыка, алкогольные реки — всё, от чего ему хотелось сегодня бежать без оглядки. Но у Тэхёна были свои методы убеждения, которые включали щенячьи глаза и физическое перетаскивание через порог. Поэтому спустя пару часов он, забив на сопротивление, уже покачивал бедрами в такт музыке, изображая расслабленного тусовщика, хотя внутри мечтал провалиться сквозь пол. Старался слиться с толпой, но, быстро выяснилось, что привлек внимание. Он заметил это краем глаза: невысокий парень с белыми как снег волосами буквально сверлил его взглядом. Чимин сделал вид, что ничего не замечает, но с каждой минутой чувствовал себя всё более неловко. Когда же давление этого взгляда стало невыносимым, Чимин тихо смылся из танцующей толпы, лавируя между шумными компаниями, и вывалился наружу, к бассейну. Прохладный воздух был как спасение. Он плюхнулся на ближайший шезлонг, прикрыл глаза и впервые за вечер расслабился. Блаженство длилось недолго. Сначала где-то рядом раздались шаги, потом кашель, потом непонятный стук. Пак из последних сил все это игнорировал, пытаясь прикинуться ветошью, с робкой надеждой, что его оставят в покое. А потом ощутил на себе тяжесть. Реальная, живая тяжесть навалилась на него сверху, сбив дыхание. И в ту же секунду его губы почувствовали чужие губы — мягкие и совершенно непрошенные. Глаза Чимина распахнулись. Перед ним, на опасно близком расстоянии, оказался тот самый парень с белыми волосами, который пялился на него весь вечер. Мгновение они просто смотрели друг на друга в полном ступоре, а потом Чимин, охваченный паникой, резко мотнул головой и заорал так, что, казалось, испугает всех в радиусе пятисот метров. На вопль мгновенно откликнулся Тэхён. Он возник будто из воздуха — яркий, голубые волосы взъерошены, глаза пылают боевым огнем. Чимин даже моргнуть не успел, как Тэхён вмазал незваному целовальщику прямо в скулу. Парень отлетел на траву с характерным звуком шлёпающегося пакета с водой. — Чимин-и, с тобой все в порядке? Чимин-и, ну ответь хоть что-то! Что этот извращенец с тобой сделал? Хочешь, я ему еще разок врежу, только скажи мне уже хоть что-нибудь! — Тэхён крутился вокруг него, хватал за руки, за плечи, периодически злобно косясь на парня с белыми волосами, а потом рыкнул на того: — Чертов педик! Чимин продолжал сидеть в шезлонге, ошарашенный до потери пульса. Где-то в глубине души он понимал: всё случившееся — это чудовищное недоразумение. Но рот отказывался его слушаться, а мозг отчаянно пытался перезагрузиться. Тут разъяренный Тэхён добавил пострадавшему ещё один удар — аккурат по носу — и парень окончательно вырубился, а потом схватил Чимина за руку, сдернул с шезлонга и потащил прочь оттуда.***
Кто вложил в слегка бухую головушку Тэхёна мысль о том, что им нужно идти домой обязательно пешком, история умалчивает, а Чимин сейчас был не в состоянии спорить. Хорошо, что жили они не так уж и далеко от дома Хосока, где и проходила эпичная тусовка. Разве сложно отыскать ночью в незнакомом городе родные пенаты двум поддатым парням, один из которых в ярости, а второй в ступоре? Ну вот именно на этот вопрос они вместе и искали ответ. Дом они, конечно, нашли — не без помощи Тэхёна, который тащил его почти на буксире, попутно не затыкаясь ни на секунду. По ощущениям, они прошли сто сорок километров, хотя идти было всего минут двадцать. Просто двадцать минут в сопровождении разгневанного Тэхёна — это почти как марафон, только вместо медали на финише ты получаешь расшатанные нервы и желание впасть в кому. — Прости, Чимин-и, я идиот, зачем я вообще тебя туда повёл?! Начинал Тэхён с трагическим лицом. — Там же один разврат! Одни… эти! Пидоры! Продолжал он, уже с огнём в глазах. — Я же видел, как они на тебя все смотрели! Готовы были прямо на месте съесть! И тут следовало что-то между грозным рычанием и осмотром периметра на случай внезапной гей-атаки. — Я рядом. Я тебя не отдам. Никому. Особенно им. Чимин шёл рядом и молчал. Он вообще не был уверен, что у него осталась способность издавать звуки, кроме, может, слабого мяукания, но даже это, увы, не выходило. А Тэхён продолжал: — Это был какой-то конченый придурок! Он что, с ума сошёл?! Как вообще можно было вот так лезть целоваться! Мерзкий пидор, таких надо просто стереть с лица земли. Извращенцы. Ненавижу. Всех этих пидоров! Чимин хотел было вставить: «Эй, может, не обобщай», но голос все еще не слушался. Впрочем, это, наверное, было и к лучшему. Когда, наконец, дверь квартиры закрылась, и Тэхён исчез в ночи — оставив за собой аромат мужского одеколона и бурю эмоций — Чимин, не разуваясь, рухнул на пол. Просто потому что стоять было выше его моральных сил. Он смотрел в потолок, будто тот мог подсказать, что, чёрт подери, вообще произошло. Мозг отчаянно пытался выдать хоть какую-то мысль. Хоть какую-то! Но вместо этого: «Мерзкий пидор… стереть… извращенец…» — эхом гуляло по черепной коробке. Супер, Тэхён. Спасибо. Отличная ночная колыбельная. Прямо чувствуется дружеская поддержка. Он кое-как дополз до ванной, глянул на себя в зеркало — и снова пожалел. Не потому что выглядел плохо (хотя выглядел — как будто с ним случился маленький апокалипсис). А потому что смотрел в свои глаза. И в этих глазах не было стыда. Не было ужаса. Не было отвращения. Там было «блять». Потому что он всё ещё помнил вкус того случайного, неловкого поцелуя. И если быть совсем честным, если уж совсем без прикрас… он бы не стал отталкивать. И вот это — самый страшный момент вечера. Даже страшнее, чем Тэхён в режиме «ярость + защита лучшего друга + гомофобия». Он выключил свет в ванной, чтобы зеркало больше не смотрело на него с немым осуждением, и пошёл спать. Желательно — навсегда.***
Многие свято верят в силу одеяла. Мол, накрылся — и ты в безопасности. Монстры под кроватью? Не страшно. Зомби-апокалипсис? Не проблема. Твоё лицо спустя неловкий публичный поцелуй с незнакомцем? Ну, тут, конечно, шансов чуть меньше, но кто мы такие, чтобы не попробовать. Чимин закутался в одеяло, как в кокон, зарывшись в него до самого носа. Было жарко, дышать тяжело, но зато не видно реальности. Проблема была в другом — мысли проникали даже сквозь самые плотные ткани. У них, сукиных детей, нет ни совести, ни расписания, ни режима сна. Они прут напролом и предпочитают ночные рейды с особым цинизмом. Он очень старался не думать. Правда. Прям вот героически пытался. Считал овец, пел в голове гимн, вспоминал таблицу Менделеева (всё равно уже ничего не помнил), но всё бесполезно. Потому что мысли были настойчивыми. Навязчивыми. И в целом им было глубоко плевать на его желание отдохнуть от эмоционального ада. Он вспоминал, как много лет играл эту грёбаную роль: Улыбайся девочкам. Флиртуй, если надо. Делай вид, что кайфуешь от их прикосновений, даже когда внутри всё сжимается в комок. Целуй — и параллельно молись, чтобы мозг не подкинул образ какого-нибудь мускулистого красавца. А иногда подкидывал. И это был прямой билет в ад под названием «отвращение к себе самому». Премиум-класса. Чимин ворочался под одеялом, будто хотел сам себя задушить. Ну как так, а? Столько лет держался! Столько лет играл в этого правильного парня из приличной семьи! И вот — бац. Первый поцелуй с парнем. Тот самый, о котором он мечтал. Нерешительно, стыдливо. И этот поцелуй, вместо того чтобы быть трепетным, особенным, долгожданным… оказался результатом падения какого-то наглого засранца. Ни свечей, ни романтики. Только губы, немного больно сбитые в столкновении, и челюсть, отвисшая от шока. «Ну какого черта?!» — мысленно заорал он, зарываясь в подушку. Он хотел сам сделать этот шаг. Сам. Когда будет готов. Когда никого не будет рядом. Когда никто не будет смотреть. И уж точно не при Тэхёне, который с вечера успел сжечь всё ЛГБТ-сообщество в радиусе пары километров и угрожающе пообещал «не давать его никому». Ну супер. Теперь всё стало только хуже. Он сам себе больше не мог врать. Это не случайность. Это не просто «один парень, попавший ему в типаж». Нет. Это оно. Его. То самое, что он много лет сжимал внутри, прятал, хоронил под горами «да нет, я просто впечатлительный». И вот теперь оно вырвалось наружу. С поцелуем. С чужими губами. С чужими глазами в сантиметре от его лица. — Ну хоть красивый, блять, — добавил он мрачно, и впервые за вечер чуть не хохотнул вслух. Но всё равно становилось горько. Потому что этот поцелуй уже нельзя было сделать заново. Уже не будет другого «первого». Не будет момента, когда он сам решит, что готов. Когда он сам решит, кого целовать. Потому что у него всё уже украли. И это бесило. Сильнее, чем шок, чем страх, чем даже слова Тэхёна. Он долго смотрел в темноту, прежде чем выдавить из себя глухое: — Ну и вечер. Пошло оно всё на хуй. И, наконец, заснул.
