Влюбиться в Питер 2: Дорога домой

Найти предлог Чтобы сильно так не влекло Я знаю как потом далеко Нас унесёт этот разговор Я покажу тебе где мой дом Но никто не перейдёт порог Пока

***

Тяжелый влажный воздух пропитан запахом морской соли, вареной кукурузой и почти приторно покорном и сладкой ватой. Соня вдыхает жадно, полной грудью, позволяя себе прочувствовать весь букет ароматов, никуда не торопясь и не расписывая все по минутам. Небо над городом выкрашено в ярко-голубой, такой, что, кажется, какой-то талантливый художник неустанно работает над созданием этого шедевра, смешивая краски и подбирая тот самый идеальный оттенок, на который хочется смотреть чуть дольше обычного. Как на произведение искусства. Хочется просто стоять и не знать, что ждет за каждым новым поворотом. Даже не думать об этом. Просто быть. Радушный водитель со сложно выговариваемым именем встречает их у аэропорта с широкой улыбкой и в «фирменной» кепке, которая настолько сильно ему не идет, что это выглядит даже очаровательно. У него в руках табличка, где размашистым и неровным почерком выведено название компании, так что ошибиться практически невозможно. Кирилл, Соня и Аня переглядываются между собой со счастливыми улыбками, в то время, как Ева просто вертит головой из стороны в сторону и почти счастливо хлопает в ладоши. Дочка любила море почти так же как Соня. Микроавтобус везет их вдоль набережной. Люди неспешно гуляют, покупают мороженое в небольших ларечках, недалеко от воды большой пес валит с ног молодого человека и весело облизывает ему лицо. Город дышит свободой, счастьем и любовь ко всему живому. Может быть, Гринёвой только так кажется, но здесь и сейчас она чувствует себя именно так и имеет ли значение еще хоть что-то? На территории стройки все совсем не так, как в тех отелях, где они привыкли оставаться во время командировок. Небольшие «вагончики» два на два, сделанные из материала, который сильно похож на тот, из которого делают заборы, внутри пара кроватей, кондиционер, за что Гринёва особенно благодарна была, небольшой столик и окно с одной открывающейся створкой. Вполне себе чисто и уютно. Общий душ и умывальники были на улице в отдельном, наскоро собранном помещении, но функционировало все хорошо и было даже слишком чисто для подобного помещения. Чище, чем Гринёва ожидала. Соня в свои университетские годы на лето уезжала в детский лагерь работать вожатой и жила в похожих условиях, только в их домиках о кондиционере или хотя бы о вентиляторе оставалось мечтать, а вместо двух, было четыре двухъярусные кровати и, несмотря ни на что, им жилось тогда довольно комфортно. В тесноте да не в обиде. В общем, Гринёву совсем не напугали такие условия, ей это казалось даже немного забавным, вернуться на десяток лет назад и вспомнить, как весело им жилось в лагере, несмотря на постоянный недосып и вечную усталость. Но, что больше всего радовало Соню — их непосредственное нахождение прямо на пляже, это значило, что Гринёва в любое удобное время сможет находить у моря или в море. — А тут прикольно. — Кирилл пожимает плечами, оглядывая территорию. На его плече красуется Евин цветастый рюкзачок и в комплекте с зелеными шортами и красной майкой смотрится это довольно забавно и только добавляет легкости и свободы в и без того потрясающую атмосферу. — Ну, первая планерка у нас только завтра, так что, предлагаю быстро разобрать вещи и на пляж. — Соня смотрит по очереди на свою команду и широко улыбается. Она ребенок. Соня ребенок, который видит море и не хочет ждать больше ни минуты. — И это не обсуждается. Кирилл тащит на пляж покрывало с кровати, чтобы всех разместить. Уже завтра стройка заполнится людьми, но сегодня они здесь одни и этот день только для них. У Евы купальник синий с белыми звездочками. Они с Соней потратили больше шести часов на то, чтобы подобрать идеальный и в тот момент, когда Гринёва младшая увидела этот у нее случился так называемый «дзынь». Тот самый, который сопровождает Соню по жизни уже так долго, что Гринёва и сама не помнит, когда это началось. И этот «дзынь» работает на все, начиная от людей и заканчивая какими-то глупыми, совершенно незначительными вещами. У Сони купальник черный, слитный, с вырезами на боках и шнуровкой на груди. Не слишком откровенный, но довольно впечатляющий и Соня сама себе в этом не признавалась, но иногда в ее голове проскакивали картинки, где Юля развязывает ту самую шнуровку. Для этого она его и купила. Кирилл в коротких купальных шортах с покеболами, его темные волосы блестят на солнце и Гринёва позволяет себе провести взглядом вниз от его лица. Соня глубоко женатая, если это можно так назвать, но не отметить тот факт, что тело молодого человека выглядит, как с обложки журнала, она не могла. И почему она раньше этого не замечала? — София Александровна, вы своим взглядом во мне дырку прожжете. — Кирилл чуть слышно смеется, а Гринёва буквально чувствует, как щеки ее заливает краска. — Не льсти себе, Громов. — Девушка отшучивается и, хватая в руку немного песка, кидает его в молодого человека. — И давайте на «ты», нам жить вместе целое лето, на официальных встречах я для вас все еще София Александровна, но сейчас можно просто Соня. — Хорошо, просто Соня. — Аня садится рядом с ней в серебряном купальнике и Гринёва, глядя на ее сережку в пупке, думает о том, как сильно она хотела такую же, но не может вспомнить, почему именно она не сделала этого. — Так гораздо лучше. Ева стягивает с себя сарафанчик и бросается в воду с громкими криками, буквально врезаясь в небольшие волны. Соне не остается ничего другого, как бросить телефон на покрывало и сорваться следом за ней. Дочка визжит в прохладной воде, брызгается, заставляя маму кричать и убегать от нее, а Кирилл, стоявший все это время рядом с Аней по колено вводе только ухмыляется, глядя на них. — А ты че ржешь? — Гринёва недовольно фыркает и тут же окатывает молодого человека с ног до головы водой, он морщится и, наигранно злобно глядя на Гринёву, начинает бежать за ней. Соня и не думала никогда, что будет так комфортно себя чувствовать в компании не своих друзей, а просто коллег, даже подчиненных. Но они были так похожи на нее саму, что барьеры ее недоверия будто бы стирались и не оставалось никаких сомнений, что они точно люди ее души. Солнце зашло. В городе зажглись огни и с набережной все отчетливее слышались голоса гуляющих и отдыхающих. Никто не смог устоять перед соблазном прогуляться по вечернему городу и погрузиться в кутерьму всевозможных красок, предлагаемых людьми, которые приличные деньги закалачивали на желании туристов отдохнуть «как в последний раз». Набережная пахнет кальянами, жареным на мангале мясом, легким алкоголем и смешанными ароматами чьих-то слишком сладких духов. Небольшие заведения вдоль по улице наполнены людьми и из каждого звучат так называемые «морские» хиты, от которых непременно тянет в пляс, даже если вы поклонник исключительно классической музыки. Они заходят в небольшое кафе и садятся за столик под большим зонтиком с рекламой колы. Все кажется таким знакомым и привычным, даже несмотря на то, что Соня очень давно не проводила отпуск на Черноморском побережье. Они заказывают большую пиццу, несколько порций картошки и четыре мохито. Еве, конечно, безалкогольный, а после наслаждаются веселой музыкой и видом танцующих, немного пьяных людей. — Идем? — Кирилл протягивает Соне руку, как только из больших светящихся разными огнями колонок начинает играть «Солнце Монако» и какой бы нелюбимой и приставучей для многих не казалась эта песня, Гринёва перехватывает ладонь Кирилла и выходит на импровизированный танцпол между столиками, позволяя молодому человеку положить руку себе на талию, а второй перехватить ее ладонь. Это не было похоже на медленный танец, они, скорее, просто дурачились, но Кирилл мастерски подхватывал любые импровизации Гринёвой и они смеялись. Они так заразительно смеялись. Когда Соня протягивает руку Ане, девушка первые несколько секунд удивленно и даже немного испуганно смотрит ей в глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. Пусть она и не предпринимала намеренно никаких действий, Гринёва ей все еще нравилась и девушка даже завидовала Кириллу, что он может так легко и безнаказанно вести себя с Соней, к которой Ане даже страшно было прикасаться. Ей казалось, что одно лишнее движение и все то, что так долго сидело у Захаровой внутри, надежно укрытое за тонким слоем собственной веры в то, что как только появится кто-то еще, кто сможет так же мастерски завладеть ее вниманием, вот эти ее внутренние терзания соберут узелок, закинут на плечо и уйдут в закат. Беда была только в том, что Аня знала, Гринёва — единственная в своем роде и никто другой не сможет с ней сравниться. Что именно тогда сыграло в ее голове, она не знает, только улыбается широко, перехватывает ладонь начальницы и позволяет ей обнять себя и закружить в танце, пока Кирилл уже подхватил звонко смеющуюся Еву. Хотелось дышать так глубоко, как только было возможно, потому что в этом вечере не было никаких проблем, никаких мыслей и никаких обязательств. Соня была такой настоящей. Соня была такой живой. Так уж вышло, что Юля прилетела несколькими часами позже остальной компании, вместо того, чтобы прилететь утром с представителями своей компании и, решив прогуляться по набережной и найти себе что-нибудь на ужин, совсем случайно забрела именно туда, где счастливая Соня танцевала в компании двух незнакомых Лебедевой людей. То, как она улыбалась. То, как она смеялась. У Юли под сердцем бьется что-то тягуче болезненное и хочется плакать. Она должна быть там. Она должна кружить Соню в танце. Она должна быть причиной для ее счастья, но вместо этого Юля стала тем человеком, который заставил Гринёву чувствовать себя так отвратительно, что Соня готова была отказаться от всего, что они так упорно строили долгие годы. Это было так нечестно. Юля видела ее, такую же, как раньше, такую родную и такую знакомую, ту самую Бэмби, которую не видела так давно и слишком болезненно осознавать было, что именно Юля заставила Соню быть не собой. Юля заставила ее потерять ту непорочную детскость, в которую, когда-то сама и влюбилась. Лебедева находит небольшую закусочную, берет с собой еду на вынос и возвращается в свой «вагончик». Через пару часов Гринёва решает, что им снова нужно отправиться на пляж. Разложившись на берегу моря так, что легкие волны едва задевали ноги, в почти тишине, Соня, Кирилл Аня и Ева некоторое время просто смотрели на темную водную гладь и отражение звезд. Им было спокойно. Сначала Соня долго рассказывает веселые истории тех времен, когда она работала вожатой, а потом Ева выпрашивает вечер страшилок и никто, совершенно никто не может ей отказать из-за ее огромных, полных звезд глаз, так похожих на мамины. Гринёва на самом то деле была жуткой трусихой, она не смотрела ужастики и терпеть не могла страшные истории, но не могла сбежать от этого мероприятия, из-за дочери, так что прижимая к себе колени, Соня только надеялась, что в этот раз все обойдется. — Бу. Кирилл громко кричит прям у нее над ухом, хватая несильно ее руками за бок. Гринёва подрывается чуть ли не на метр, Аня закрывает рот руками, стараясь сдержать смех, Ева утыкается носом в колени и хихикает, Кирилл смеется в голос так сильно, что Соня недовольно смотрит на него таким взглядом, что молодой человек будто бы еще чуть чуть и вспыхнет огнем. — Ах ты дрянь такая. — Гринёва ругается, встает на ноги и начинает гоняться за Громовым, который убегает от нее, продолжая заливаться смехом. — София Александровна, что за методы наказания у вас такие! Это не профессионально. — Кирилл смеется, пока Аня тянет Еву к себе на колени, обнимает ее и утыкается носом в макушку, наблюдая за представлением, которое развернулось прямо у них на глазах. Кириллу в какой-то момент, очевидно, надоедает убегать от Гринёвой, так что он, ловко уворачиваясь, буквально подныривает под нее и закидывает себе на плечо, не обращая внимания даже на то, что Соня стучит руками ему по спине, активно протестуя против такого издевательства. Конечно, такое поведение было жутко непрофессиональным и Громову, наверняка, может быть и было бы стыдно, потому что Гринёва его начальница, но сама она всем видом показывала, что хочет развивать между ними дружеские отношения и Кирилл понимал, что такие действия с его стороны, окажут скорее положительный характер. И Соня тоже это понимала. Как бы она не делала вид, что ее крайне не устраивает такое поведение молодого человека, Гринёвой не хватало чего-то вот такого. В ее жизни взрослой и серьезной начальницы совсем не осталось места для дурачеств. — Я могу тебя в море выкинуть. — Парень смеется, удерживая брыкающуюся Соню за ноги. — Ты не посмеешь! — Фыркает девушка. — Уверена? — Кирилл делает насколько шагов и заходит в воду почти по колено. — Я тебе жизни не дам на работе, Кир! — Соня чуть ли не вопит, понимая, что еще пара неловких движений и она с легкостью может оказаться лицом в море, что было бы не слишком приятно, учитывая ее нынешнее положение. — Знаешь, не так уж и страшно, Ева меня защитит. Соня кусает его за бок, молодой человек вскрикивает и выходит на берег, ставя Гринёву на ноги. Девушка несильно бьет его по плечу и смешно фыркает. Ева налетает на Кирилла, чуть толкает его и он падает на песок, позволяя ребенку забраться на себя, шуточно стонет от того, что девочка его щипает и слишком наигранно пытается вырваться. Гринёва младшая звонко смеется, а Соня смотрит на них и безумно радуется тому, что у нее и у Евы есть такие, наверное, уже друзья. Юля не хотела за ними наблюдать, но в небольшое окошко ее «вагончика» слишком хорошо просматривается всеобщее веселье и Лебедева так сильно ревнует, что, кажется, даже не может дышать. Почему какой-то парень так откровенно может прикасаться к ее Бэмби, хотя сама она, даже несмотря на то, что с Соней прожили они вместе так долго, не могла позволить себе излишнего проявления собственных чувств. И это так сильно душило ее. Горло сводит и под ребрами колется что-то отвратительно неприятное. Она должна быть там рядом с ней. Это ее место. Быть рядом с Соней все, что ей нужно и Лебедева снова бросается в то время, где она сама привела их обеих туда, где Соня танцует с другими людьми, где Ева радостно играет с совсем незнакомым ей молодым человеком, а Юля смотрит на них со стороны и не может, пока не может быть частью ее жизни. Лебедева отчаянно заставляет саму себя верить, что это только пока. Что это просто период такой и они скоро снова будут семьей. Настоящей семьей. Ей было так больно от одной только, нагло закрадывающейся в голову мысли, что она просто не выдержит, если увидит Соню с кем-то другим, кто будет держать ее за руку, кто будет ее целовать, кто будет растить с ней вместе их дочь. Юля была уверена, что ее место в жизни — по правую руку от Гринёвой, когда она осторожно проводит кончиками пальцев по ее ладони и крепко сжимает ее. Если хоть кто-то в мире займет ее место, Лебедева просто не выдержит. Хоть она и считала себя самостоятельной, самодостаточный и взрослой, все, что делало ее живой — крутилось вокруг Сони и Евы. Так, что будет, если они так и не найдут дорогу друг к другу. Юля стирает пальцами слезы, встает со стула и больше не смотрит в окно. — Кир, ты ужасный. — Соня толкает его в бок, когда они все измазанные сидят на коврике и всматриваются в морскую гладь и отражение серебра на поверхности. На море дышится легче и слаще. Соль впитывается в легкие и здесь Гринёва в своей истиной среде обитания. — Ой да ладно, весело же было. — Молодой человек смеется чуть слышно и обнимает ее рукой за плечи, чуть прижимая к себе. Ева свернувшаяся на коленях у Ани почти засыпает, а Соня чувствует, как внутри болезненно горячо плывет осознание, что она безумно сильно скучала по своему внутреннему ребенку. Когда Юля только начала пропадать на работе, Соня стала ответственным взрослым, все больше дел ложилось ей на плечи. Все больше ответственности приходилось брать на себя. Так или иначе, у Гринёвой все меньше времени оставалось на то, чтобы лелеять свою внутреннюю детскость и она спрятала ее на несколько замков, чтобы та вдруг случайно не помешала ей строить достойную и счастливую жизнь для своего ребенка и для себя. Но сегодня… Сегодня все было по-настоящему и, только сидя здесь, Гринёва понимала, как сильно ей не хватало всего этого. Ева уже давно спала, обнимая руками Бэмби, купленного во время одного из путешествий, а Соня все никак не могла глаз сомкнуть, потому что рассказанные Аней страшные истории слишком живо играют у нее перед глазами. Она вздрагивает от каждого шороха, пугается любого движения теней и ее саму это так сильно раздражает. Гринёва встает с кровати, аккуратно, чтоб не разбудить дочку, выходит на улицу и втягивает носом свежий морской воздух. На улицах кипит жизнь, где-то вдалеке играет музыка и гул голосов навевает хоть какое-то спокойствие. Здесь она чувствует себя среди людей и это дарит незримое чувство безопасности. Соня плетется к самой кромке моря, садится на песок и притягивает к себе колени, укладывая на них подбородок. Море всегда успокаивало. Море дарило ощущение комфорта и безопасности. Соне казалось иногда, что вся она сама и есть море и только в непосредственной близости от него может быть настолько собой насколько это возможно. При этом Гринёва никогда не хотела жить на море, думая о том, что, в таком случае, все может приесться и не будет такого эффекта, какой она испытывает сейчас. — Сонь. Погрузившись в собственные мысли Гринёва вздрагивает от неожиданности, когда слышит до больного знакомый голос прямо над ухом. Девушка тяжело выдыхает и поворачивает голову, сталкиваясь с такими любимыми глазами. — Прости, я не хотела тебя пугать. Голос у Юли тихий и извиняющийся, да и сама она вся своим видом буквально кричит «прости меня» и Гринёвой почему-то от этого смешно. Как же глупо все происходит, как же нелепо и ненормально, ведь она и без того прекрасно знает, что только с Юлей, на самом-то деле, она чувствует себя дома, но только с Юлей из прошлого, а не с той, которая пропадала ночами на работе и совсем не хотела слышать, когда Бэмби буквально кричала ей о том, что все катится к черту. — Привет, — Соня шумно выдыхает и прячет взгляд. — Я думала ты приедешь только завтра. — Ну, как видишь, я здесь, — Юля тепло улыбается и протягивает Соне стаканчик из кофейни неподалеку, а потом присаживается рядом. — Что это? — Гринёва подозрительно смотрит на нее, все же принимая стаканчик, думая о том, что сейчас не лучшее время для кофе. — Горячий шоколад. — Юля пожимает плечами и как бы ей не хотелось просто прижать к себе Гринёву, она не делает ничего больше, только смотрит глазами, в которых черным по белому «я так сильно тебя люблю». Соня хочет расплакаться, когда Лебедева так близко, когда она такая родная и такая знакомая, та самая Юля сидит здесь рядом с ней, но Соня держит ее на расстоянии вытянутой руки, не позволяя сделать шаг вперед. Гринёва поднимает на нее удивленный взгляд и дрожь пробивает все тело. Соня рассказывала как-то, что каждый раз, когда она не могла уснуть, она делала себе горячий шоколад и только тогда могла засыпать. Когда они жили с Юлей вместе, всего пару раз Соне не удавалось засыпать, тогда Лебедева сама делала ей шоколад и они долго сидели на диване, прижимаясь друг к другу. Юля рассказывала сказки до тех пор, пока Соня не засыпала у нее на коленях. А когда Юля ушла, Гринёвой не помогал ни шоколад, ни таблетки, ни сказки на ночь, включенные на телефоне. Голос не тот, вкус не тот, все не то. — Я знала, что ты не будешь спать, легко было понять, что Ева выпросила рассказывать страшные истории, а ты не могла оставить ее одну. — Лебедева чуть слышно смеется и подавляет в себе желание обнять девушку за плечи. — Как? — У Сони только один вопрос, потому что все это кажется почти нереальным. Юля появляется в нужное время в нужном месте и делает именно то единственное, что Соню может спасти. Такого просто не бывает. — Я видела тебя. Напряженная, руки спрятаны, глаза бегают. Тебе было страшно и я понимала, что без шоколада ты не уснешь. Хорошо, что ты сама вышла и мне не пришлось искать тебя по домикам. — Юля чуть слышно смеется, прячет глаза и трет нос указательным пальцем. Ей так стыдно и больно одновременно. Вместо того, чтобы обнимать Бэмби по ночам, прижимать к себе и засыпать, уткнувшись носом в ее шею, Юля проводила ночи на работе, пока, однажды, не вернулась в пустую квартиру. Что с ней было вообще… Она ведь так сильно ее любит. Гринёва разбивается быстрее, чем успевает хоть сколько-нибудь взять себя в руки. Юля так хорошо ее знает, что иногда это даже болезненно, особенно сейчас, в те моменты, когда Соня хочет сжать ее в объятиях и зацеловать до смерти. Вдохнуть запах ее кожи, раствориться в ней и никогда больше не отпускать. Но Соня держится в стороне, потому что сейчас она еще не готова подпустить Юлю ближе, хотя даже тот факт, что Лебедева оставила офис на Ваню, а сама приехала сюда, как Соня хотела верить, ради нее и дочки, отчаянно заставлял ее саму идти на сближение. Юля делает шаги и Гринёва слишком сильно любит ее, чтобы их не замечать и не верить, что один из этих шагов непременно заставит ее собрать чемодан и вернуться домой. Домой к ней. — Юль, спасибо. — Гринёва улыбается тепло и трепетно, тянет руку и мягко прикасается к пальцам Лебедевой, чуть сжимая их. Все кажется правильным. Настоящим. Кристальным. Прикасаться к Юле — то, чего ей не хватало, так сильно, что это почти целительно — чувствовать ее кожу пальцами и знать, что она рядом, знать, что она здесь. — Да не за что. — Лебедева прячет глаза и сжимает зубами нижнюю губу. — Я просто хотела, чтобы ты выспалась. Та неловкость, которая между ними кажется нелепой и смешной. Это так странно. Они ведь почти целую жизнь вместе провели, а сейчас между ними стена и только Соне решать в какой именно момент она рухнет. — Ну, благодаря тебе так и будет. — Гринёва боится смотреть ей в глаза. — Ты давно прилетела? — Да часов в шесть, пока добралась сюда, пока привела себя хоть чуть-чуть в порядок. — Юля пожимает плечами. Очень хочется завести разговор о той картине, которую она застала, где в главных ролях Гринёва и Кирилл, но пытаться сейчас качать хоть какие-то права — слишком глупо, хоть и больно думать о том, что между ними может быть хоть что-то. Колется, давит, бьется. Но Соня ведь не будет пытаться кем-то ее заменить или сделать больно таким способом? Это ведь не она. Это совсем на нее не похоже и Юля бросает эти глупые мысли, стараясь не загонять саму себя в терзания глубина которых слишком неизмерима. — И ты сразу побежала искать мне шоколад? — Да, я знаю, что сейчас мы в ссоре и в натянутых отношениях, но ты — моя семья и если я вижу, что ты, маленькая, сегодня не будешь спать, как я могу не спасать тебя, — Юля смеется чуть слышно. — Я всегда принесу тебе горячий шоколад, когда тебе сложно будет засыпать. Она совсем непроизвольно тянет ладонь вперед и мягко проводит кончиками пальцев по лицу, убирая за ухо выбившуюся прядь, но слишком быстро приходит в себя и убирает ладонь, чувствуя себя немного виноватой, но Соня не говорит ничего, только прикрывает глаза и шумно втягивает воздух. У Сони топится сердце, стекает медовыми струями под кожей и заставляет ее не думать ни о чем кроме теплых Юлиных рук и почти отчаянного желания быть к ней так близко, как это вообще возможно. Она разрывается внутри от той тяжести, которая тянет сердце вниз и не дает ему стучать в привычном ритме. Она так хочет забыть обо всем и просто прижаться к ней, но внутренний здравый смысл вставляет палки в колеса. Гринёва чуть склоняет голову и чувствует легкий запах духов с морской солью, смешавшихся с запахом Юли и это именно то, что сносит голову яростно и раскаленно. Это катастрофа, от которой Гринёва совершенно точно никогда не сможет оправиться и можно ли считать, что она самой себе подписала смертный приговор, когда купила Юле эти чертовы духи. — Я не знала понравятся ли тебе духи. — Соня прячет взгляд, но не может прятать улыбку, потому что все это слишком для нее прямо сейчас. Люди должны расходиться, когда больше не любят друг друга, а не когда любят друг друга до сумасшествия. — Они потрясающие, они, как будто специально для меня и для тебя тоже. — Юля чуть подается вперед и тут же отстраняется. — Я просто… — Она хватает резкий вдох и чувствует, как слезы встают в глазах. — Это будет звучать чертовски глупо, но когда я чувствую этот запах, мне кажется, что ты рядом. Юля говорит шепотом, хватая рваные вдохи и все внутри тонет в таком трепетном ощущении близости, которой у них обеих не было слишком давно. И физической и душевной. У Сони дрожит, кажется, абсолютно все, она едва ли может дышать. — Где ты раньше была… — Тянет Гринёва почти обреченно и так хочется, чтобы всего этого не было, чтобы они не расходились, чтобы Юля не заставляла ее переживать все то, что Соня пережила. — Где ты была раньше с этой заботой, горячим шоколадом и вот этими словами, когда я засыпала в одиночестве и убеждала себя в том, что ты меня больше не любишь? Она срывается. Таскать все в себе больно и неприятно. У Гринёвой текут слезы. Юля задыхается внутри и не может ничего с этим сделать. Она так сильно виновата перед ней. — Сонь… — Нет, не говори ничего. — Гринёва тянется и оставляет осторожный поцелуй на щеке Лебедевой, а потом вскакивает на ноги и уходит в свой домик, закрывая дверь на замок, чтобы точно больше не выйти. Юля так и остается сидеть возле кромки моря, смотреть вдаль и думать о том, что жизнь еще может быть хорошей и все обязательно наладится. Соня засыпает почти мгновенно, после того, как выпивает горячий шоколад, сжимая в руках Бэмби, которого дочка выронила.

***

Гринёва просыпается рано, расстилает коврик для йоги на берегу и долго медитирует, как никогда сильно чувствуя и связь с природой и связь с собой, потом стягивает одежду, оставаясь в купальнике и заходит в воду, чувствуя, как пощипывают небольшие царапинки на теле. Интересно, что будет, если окунуть в море душу? Гринёвой кажется, она бы сошла с ума от боли. В отличие от вчерашнего дня, когда они бесились и дурачились, сейчас Соня в спокойствии, она ложится на спину, прикрывает глаза и позволяет себе просто чувствовать воду, быть ее частью, растворяться. Ей так нравится это ощущение единения, где кроме нее нет никого больше и Гринёва почти сорок минут не шевелится, замечая время, только когда возвращается на берег и берет в руки телефон. Она и правда чертовски влюблена в море. Когда Гринёва возвращается и принимает душ, переодевшись в кабинке и выходит к общим умывальникам, возле них уже стоит засыпающий Кирилл с закрывающимися глазами и такая же Аня. — А ну просыпаемся! — Гринёва зачерпывает в ладони холодную воду и брызгает им на лицо от чего оба они отскакивают и недовольно ворчат на Соню. — Взрослая женщина, а ведешь себя, как девчонка. — Кирилл фыркает и вытирает лицо и грудь от капель воды? — Как ты меня назвал? — Гринёва злобно рычит на него, а потом брызгает сильнее, от чего Кирилл закрывает руками и пытается отбиться. — Прости, прости, я не подумал, девушка ты, девушка, молодая и красивая, а я дурак. — Кирилл закрывается и прячет лицо, хотя это уже абсолютно бессмысленно, потому что водой он залит с ног до головы. — То то же. — Смеется Гринёва и вытирает руки о полотенце, которое висит у нее на шее. У Сони распущенные длинные чуть влажные волосы, большая футболка и короткие шорты. Ей лет семнадцать, ни больше ни меньше. — Ты еще нас на зарядку может поведешь? — Смеется Захарова, толкая в плечо девушку. — А то на тебя слишком сильно действуют воспоминания о твоей работе в лагере. — Было бы замечательно, знаете ли, утренняя зарядка еще никому не помешала, так что, спасибо за идею. — Доброе утро. — Юля появляется слишком внезапно, с двумя завязанными косичками, в короткой пижаме и с полотенцем на шее. Какая же она родная, Господи. — Привет. — Соня улыбается ей совсем обезоруживающе и теряет вообще все свое самообладание, едва ли удерживая себя от того, чтобы не податься вперед и не поцеловать ее. — Доброе утро, Юлия Владимировна, — почти хором отвечают Аня и Кирилл и все вместе они выходят на улицу, оставляя Юлю в одиночестве. Захарова и Громов, конечно, наслышаны были о Лебедевой. Она — несомненно профессионал в своей сфере и мало какой человек, связанный с архитектурой, не слышал о ней.

***

Рабочая кутерьма закручивает их с такой скоростью, что сил и остается только на то, чтобы добраться до кровати и рухнуть без сил, но дальше будет немного легче, это только первые пару недель так, пока они решают глобальные вопросы, а потом начнется именно тот период, о котором Соня так долго мечтала. Ева, несмотря на свой возраст, поразительно понимающая, она играет с куклами в домике, иногда ходит рядом с мамой, молча, не мешая ей, только наблюдает за процессом и активно заявляет, что она учится быть архитектором. Ева специально встает на пару часов раньше, чтобы Соня отвела ее на море искупаться и не жалуется ни на что. Соня безумно рада тому, что у нее такая дочь и она безумно сильно ее любит. Ева спит в домике, когда Гринёва выходит на улицу, вместе с полотенцем, стелит его на берегу и садится, устремляя взгляд вдаль. Море спокойное и тихое, серебряной рябью на воде отражается луна и в тишине думается потрясающе сладко. Соне хочется Юлю рядом с собой, уронить голову ей на колени и раствориться в нежности и любви, но у Гринёвой нет больше права на ошибку и ей безумно страшно, что все может повториться. Ей думается иногда, и она жутко боится, что Юля все это делает только ради того, чтобы вернуть ее обратно, так сказать, поставить галочку, что она все наладила и успокоиться. Соня хочет, чтобы Лебедева все поняла сама, чтобы она осознала свои ошибки и больше их не делала. Чтобы она поняла, почему на самом деле Гринёва ушла тогда. Внутри у нее две личности борются, одна взрослая и размышляет трезво и холодно, расставляя по полочкам все факты и доводы, а вторая, детская и влюбленная, рушит все, что только можно и как обиженный истеричный ребенок кричит «я хочу к Юле». — Не спится? — Гринёва вздрагивает, поворачивает головой и ловит взгляд Кирилла, который стоит за ее спиной в большой толстовке и шортах по колено. — Иди сюда, садись. — Соня двигается на полотенце, освобождая место и Громов садится к ней так близко, что их плечи вжимаются друг в друга. С Кириллом спокойно и комфортно. — Тяжелая неделя получилась. — Громов чуть слышно смеется и смотрит на море, чувствуя, как усталость медленно отходит назад. Хочется дышать глубже. — Да уж, но дальше будет легче, обещаю. — Гринёва кладет ладонь ему на колено и чуть сжимает. — Ты чего не спишь? Неужели не устал? — Устал, но завтра же выходной, так что можно позволить себе не ложиться спать сразу, а немножко развлечься, тут, кстати, недалеко пляжный бар, маленький и уютный, у них кресла прямо на пляже. — Кирилл смотрит с каким-то вызовом и Соня мгновенно его принимает. — Предлагаешь напиться? — Гринёва чуть слышно смеется и даже не собираясь дожидаться ответа, встает на ноги и протягивает ладонь Громову, которую он тут же перехватывает. Правду говорят, что молодость все прощает. И недосыпы и гулянки до утра, когда еще все это делать, в старости точно не получится. Уютный маленький пляжный бар светится неоновыми огнями и в нем, к счастью, от силы человек пять. Ягодный кальян и алкогольные коктейли делают атмосферу катастрофически уютной и Соня говорит с Киром так, как будто они знакомы лет сто. — Слушай, я хотел спросить. — Громов ставит бокал на стол и наклоняется чуть ближе к Гринёвой, крайне заинтересованно глядя ей в глаза. — Лебедева, которая директор Артстайла, она… — Что? — У Сони бьется под сердцем, а пьяная она отказывается слышать здравый рассудок, чувствуя, как любые мысли о Юле вызывают у нее бешеный трепет под ребрами. — Мне просто интересно, она на тебя так смотрит… Я знаю, что вы работали вместе, но ты никогда не говорила, почему оттуда ушла, хотя рассказываешь, обычно, много всего. Кирилл сразу заметил взгляды Юли. Их нельзя было не заметить, если хоть сколько-нибудь внимательно наблюдать за разворачивающейся ситуацией. Сначала это казалось забавным, а потом немного подозрительным, потому что она все время держалась где-то рядом, и стоило Кириллу начать хоть как-то взаимодействовать с Соней, у Юли был такой взгляд, будто бы она здесь и сейчас готова его разорвать. — Потому что я ушла от нее. — Гринёва тяжело выдыхает и прикрывает глаза, чувствуя, как что-то болезненное давит в груди. — Что? Подожди… Что? — Громов настолько удивленно смотрит на нее, что Соня не сдерживается и начинает смеяться. — Мы были вместе почти восемь лет. — Соня пожимает плечами, сильнее сжимает трубку от кальяна и втягивает густой сладкий дым, чувствуя, как дрожь пробивает все тело. — Подожди, Ева родилась, когда вы были вместе? — Да, это наша с ней дочь и Юля такая же ее мать, как и я, но три месяца назад я забрала дочку и ушла… — Гринёва чувствует, как в глазах встают слезы и воспоминания прошлых лет больно падают на плечи. — Офигеть, я в шоке… Ладно, на самом деле, это не мое дело и я, если честно, вижу, что тебе сложно об этом говорить, так что не буду доставать, расскажи лучше, любишь ли ты Гарри Поттера, так же сильно, как люблю его я? Пьяные, смеющиеся и счастливые они возвращаются к домикам, немного пошатываясь. Кирилл обнимает Соню за плечи и поет что-то невнятное и внутри как-то чертовски хорошо. — Так, все, иди спать. — Гринёва толкает его в грудь и Громов едва ли не падает, продолжая громко смеяться. — А ты? — А я хочу искупаться. Кирилл оставляет ее в одиночестве, Соня подходит к самому краю воды, стягивает с себя легкий сарафан и кидает его подальше, чувствуя, как прохладный ветер морозит кожу. Мурашки покрывают тело, но ей так хорошо. Вода теплая, может ей так только кажется, но сейчас все так идеально. Она идет медленными шагами, чувствуя, как море забирает ее все сильнее и тело приятной дрожью отзывается на контакт с водой. Она заходит по грудь, останавливается и втягивает тяжелый соленый воздух, он оседает в легкий и делает Соню еще больше похожей на море. Гринёва и не вздрагивает даже, когда чувствует прикосновения на своем теле, тонкие пальцы осторожно проходятся по ее плечам и останавливаются. Юля не заходит дальше, не позволяет себе лишнего, а Соне так хочется. Соне безумно хочется. Лебедева и сама не понимает, как рискнула вообще подойти к ней, прикоснуться и не бояться, что Гринёва ее оттолкнет, но только увидев ее одну, заходящую в воду, Юля и не думала ни о чем больше. Юля вообще ни о чем не думала. Гринёва даже не поворачивается. — Что ты здесь делаешь? — Голос томный и бархатный. Соня плывет и плавится и плевать ей на все вокруг, просто потому что Юля рядом. Алкоголь забирает рассудок безжалостно, но сейчас Соне это нравится, потому что была она трезвой — сразу бы ушла. Но признаться себе в том, что она хочет быть с Юлей здесь и сейчас, совсем не страшно. Лебедева дышит прерывисто, чувствуя, как под ее пальцами кожа Гринёвой мурашками покрывается и все это так сильно бьет ее под дых, что хочется разрыдаться. Соня любит ее, это очевидно, так же как и то, что любит Юля, но Лебедева своими руками почти разрушила все то, что они строили так долго и как ничтожны оказались труды восьми лет по сравнению с одним неправильным шагом. Катастрофически. — Решила искупаться, не ожидала, что встречу тебя так поздно. — Юля шутит, но голос ее дрожит и срывается и все это так неправильно. Лебедева наклоняется, касается носом ее волос и жадно вдыхает. Карамельный шампунь, нотки сандаловых духов и морская соль. Соня пахнет идеальностью, любовь и домом. — Ты рада, что я здесь? — Она ухмыляется. Близость к Юле ломает стены и она уже совсем не она. Не сильная, не бойкая. Бэмби. Олененок с глазами полными звезд, которому и надо только прижиматься к родным рукам и чувствовать себя в безопасности. — Сонь, ты что пьяная? — Юля чуть слышно смеется. — Ага, я очень пьяная. — Соня выделяет голосом «очень» и фыркает так, как будто это не имеет совершенно никакого значения, но обе они прекрасно знали, что если бы не алкоголь, ничего бы не было, точно не сейчас. — Так что, ты рада, что я здесь? — Очень. — Юля тяжело выдыхает. Она стоит к ней так близко впервые за очень долгое время и ее изнутри ломает отвратительно едкое чувство вины, за то, что она не может каждую чертову секунду своей жизни быть рядом с любимой женщиной. — Почему? — Сонь, я… — Тшшш. — Гринёва осторожно перехватывает ее руки и кладет их себе на живот, подаваясь назад и прижимаясь к Юле так близко, как это вообще было возможно. Ей не нужны разговоры, не сейчас, потому что слова не имею никакого значения. Соня просто хочет, чтобы она была здесь, рядом и плевать, что еще слишком рано. Она так сильно скучала. Время вокруг замирает, пространство останавливается. — Юля, ну вот и зачем все это было? Я же вижу, как ты смотришь на меня, как ты стараешься все исправить, так зачем было доводить все вот до этого момента, нам же было так хорошо, а потом ты перестала смотреть на меня, перестала прикасаться ко мне, перестала быть моей Юлей. Так какого хрена, Лебедева? — Сонь, мне так жаль… — Юля шумно выдыхает, ее голос срывается и единственное, что еще удерживает ее от болезненного падения в пропасть — теплые руки Сони, которые сжимают ее запястья. — Замолчи. — Гринёва резко разворачивается в ее руках, обнимает за шею и прижимается к губам так жадно и так яростно, что Лебедевой кажется она готова ее убить. Дыхание сбивается моментально. Соня на вкус, как алкогольный коктейль, сладкий дым и чистая любовь. Юля, как отчаяние, вина и что-то бесконечно родное. Соня не думает ни о чем. Хотя бы сегодня, когда бразды правления в руках у алкоголя, она будет делать именно то, чего ей больше всего хочется.