Чем-то нагрешил, милый юноша?

Дверь со скрипом отворилась, заставляя всех присутствующих замолкнуть и настороженно замереть. В дом зашëл высокий человек в тёмной мантии. Точно ли человек? Таких как он за людей-то не принимали, считали проклятыми. Презирали и брезговали. Боялись. И ведь все равно приглашали в свой дом. Потому что люди лицемерные и неблагодарные существа, утонувшие при жизни в богомерзких пороках. Потому что трусливые и слабые, неспособные принять свою жалкую судьбу. Потому что смертные. Высокий человек оглядел комнату, сделал первый уверенный шаг, и толпа вмиг расступилась, шарахнулась от гостя по разным углам, как от прокажëнного, освобождая ему путь. Человек ухмыльнулся. Жалкое зрелище. Он склонился над гробом огромной тенью. Вдохнул глубоко, полной грудью, будто перед ним не труп, а поляна с первыми весенними цветами. Но что скрывается под этими цветами, под травой? Что зарыто глубоко в земле? Запах оказался таким сладким и душным, таким ярким, каких он давно не чувствовал. Голова закружилась, глаза расширились и засияли недобрым огнём. И ухмылка растянулась шире, создавая жуткую гримасу. Он обернулся. Хищным взглядом прошёлся по лицам присутствующих и загадочно озвучил: — Скрывал, значит, покойный дедушка от родни свои тайны? За такие грехи я возьму в три раза больше. Люди стали непонимающе переглядываться и шептаться: «Обманывает, чтоб больше монет стрясти, ирод» «А если дедушка убил кого в молодости? Жизнь такая тяжелая была у него…» «Не мог он, такой добродушный был» Только маленький парнишка стыдливо опустил взгляд, сжимая зубы и подёргивая плечами. А потом из тёмных карих глаз покатились злые горькие слезы, которые он попытался сдержать. «Грязным подонком был ваш ненаглядный дедушка, — думал человек, — и мучиться бы ему после смерти за грехи свои целую вечность, но…» Но не ему судить. Это его работа, его долг и его проклятие. И в таких случаях должен он сделать только одно: — Покиньте дом и этой ночью молитесь за живых своих близких. Никто из Богов не должен смотреть в мою сторону во время ритуала. Человек остался наедине с гробом и тёмными силами. Встреть, Дьявол, эту жалкую людскую душу. Забери грехи — да передай их мне. И спрячу я его зло в своей душе, пока Боги от нас отвернулись. Проводи грешного к ним, чистым да невиновным. Чтоб не догадались, чтоб не уличили обман. Чтоб был у тебя, Дьявол, свой человек подле Богов. Чтоб сотворил он новое зло в святом месте, неся смуту и беспорядок. Ибо однажды совершивший зло — совершит его вновь. Во имя отца нашего общего, Первозданного Хаоса.

***

Дом на окраине деревни вселял тревогу в каждого жителя. Полоса высоких сосен, скрывающая дом от любопытных глаз, будто бы обозначала негласную границу, за которую переступать не стоило. Вот люди и обходили его стороной. Опасались таинственного человека, что там жил. Облаченный в тёмную мантию, нёс он тёмную долю. Жуткую, дьявольскую, но такую нужную. Во многих деревнях жили подобные ему, испокон веков проводили подобные ритуалы, но именно этот человек внушал доверие к своим способностям и недоверие к своей человеческой сущности. Как его только не кличили за спиной: и чернушником, и иродом, и самим дьяволом. А ведь всë равно просили у него, у «дьявола» очистить души погибших, не ведая и не спрашивая истинных мотивов. Дьявол ничего не делает просто так.

***

Ванечка видел этого человека лишь однажды, давным-давно в детстве, когда умер дедушка, будь тот проклят. Неужели был достоин этот старик, укравший его невинное детство, упокоиться и отправиться в лучший мир, когда сам Ванечка остался страдать, таская за собой обиду и злобу? И не то проклятие, не то грех, что на него перешёл. Иначе как это еще объяснить? Ему в пору жениться, но даже от мысли о близости с девушкой юношу воротило. Значит, он такой же, как его дедушка? Такой же извращенец, которому место в аду, если после смерти его душу не очистят? Но почему он должен ждать смерти? Зачем ему вообще жить такую жизнь, во грехе? Парнишка выскользнул из родного жилища в густую темноту июльской ночи. Направился к дому на окраине. Жутко было даже переступить границу высоких сосен, не то что постучать в дверь. Сердце ушло в пятки, когда ему открыли. Человек, высокий и широкоплечий, выглянул на порог. Ванечка страшился смотреть ему в глаза и первым делом обратил внимание на руку, что придерживала дверь. На каждом пальце были выгравированы незнакомые символы, они же переходили на кисть и скрывались за рукавом мантии. За собственное любопытство вмиг стало стыдно. Даже в этот момент в сердцах он себя проклинал, что рассматривал с неподдельным интересом мужские пальцы. Да ещё и чьи! Ванечка плохо помнил лицо этого человека, но кажется, за десяток лет оно не постарело ни на морщинку. А если верить рассказам старших, пришёл этот странник в деревню ещë до рождения его матушки. Сколько же ему лет, если выглядел он немногим старше самого Ванечки? Тот оценивающе оглядел замявшегося парнишку с головы до ног и спросил сходу, без приветствия: — Умер у тебя кто? — Нет, — быстро ответил Ванечка, на что получил ещё один вопросительный взгляд. — Тогда что тебя ко мне привело, милый юноша, да ещё и в столь поздний час? Ванечка замялся ещё сильнее. Он и так волновался до жути, когда сюда шёл, а его ещё и милым называют. В ответ на затянувшееся молчание человек отворил дверь шире, посторонился, приглашая неожиданно нагрянувшего гостя в свой дом. — Как тебя зовут? — Ванеч… кхм… Иван. — Ванечка, — усмехнулся человек, и сразу полез копаться в полках, загремел какими-то баночками, — Я Охра. — Приятно познакомиться. — Уверен? — вновь усмехнулся тот, а через пару секунд поставил перед гостем кружку с травами и залил кипятком, — Сбор успокоительный. Пей и рассказывай. И почему все деревенские нос воротили от этого Охры? Ванечка вот не чувствовал от него зла. Травы вон заваривает, среди ночи в дом пускает, гостеприимный какой. Да и видок у него хоть и загадочный — совсем не жуткий. А в свете тёплого пламени свечей и вовсе очень располагающий и дружелюбный. — Я хотел узнать… — начал Ванечка, неуверенно делая глоток, — Ты забираешь грехи только умерших? — В основном, да, — задумчиво ответил тот, продолжая гостя глазами изучать, усмехнулся, — Чем-то нагрешил, милый юноша? Ванечка надеется, что не покраснел до самых ушей. Если Охра продолжит так к нему обращаться и пялиться сквозь глаза в самую душу, отвар этот ничем не поможет. — Я… мне… — он просто не мог это произнести вслух. А Охра продолжал смотреть цепким взглядом и сидел напротив, в метре от него. Ванечка горел от стыда, от злости на себя, от желания провалиться сквозь землю из-за беспомощности и никчёмности. И из-за какого-то неуместного неправильного смущения. — Думаешь, я стану осуждать? Знаешь, какие грехи я повидал? Каких людей провожал в последний путь? — Охра чуть наклонился, ещё сильнее сокращая расстояние между ними, — А ты ведь знаешь. На этом моменте бедный парнишка поперхнулся и вжал голову в плечи. Никому за всю свою жизнь он этого не рассказывал. — В этом нет твоей вины, Ванечка, — произнёс Охра, — Ты ведь был ребёнком. А дедушка твой был… Не положено мне судить, кем он был. Работа всё-таки. Что-то треснуло у Ванечки в душе от этой фразы, брошенной так легко, словно тут и вправду стыдиться нечего. — Ублюдком, — прошипел Ванечка вместо него, — Скажи, разве справедливо это? Эта твоя «работа»? — Могу тебе кое-что рассказать… Ну… Если только по секрету? И Охра рассказал ему то, чего не знали жители деревни. После такого рассказа его дом не то что стороной обходили — подожгли бы, да с землёй сравняли. Никто не спрашивал, как и зачем Охра грехи забирает, кому служит. И какая у этого цена, не считая монет. — Почему ты мне это рассказал? Вдруг я по всей деревне слухи разнесу? Охра снисходительно улыбнулся, совсем в это не веря: — Правда так со мной поступишь? Ванечка только головой помотал. Поделом глупой деревенщине, что вопросами не задаётся в попытке Богов обмануть. — Можно ещё вопрос? — Охра снова был весь во внимании. — А ты сам-то хоть человек? На это он сначала рассмеялся. А потом начал рассказывать очень расплывчато и неоднозначно. Кажется, он действительно был не обычным смертным, как и шушукались деревенские. Принято таких опасаться, но Ванечку, наоборот, нерационально потянуло расспросить больше, узнать. А вместе с этим — доверить и свой секрет. Плевать, куда после смерти его душа отправится — ему бы сейчас жить спокойно. Быстро кружка с отваром опустела, и Охра замолк, ожидая наконец услышать, что же Ванечку так терзает. Но у Ванечки в горле застрял ком, не пропуская нужные слова. Ещё и Охра так уставился на него странно, будто догадывался. Пальцы задрожали от осознания, что придётся либо рассказывать, либо дальше с этим жить. Либо и вовсе — вздëрнуться от невозможности такого существования. — Не очень твой отвар успокоиться помог… — Неправда, — опять Охра улыбался чересчур дружелюбно, — Без него совсем тебе дурно было. Рассказывай, что такого ужасного ты натворил, что даже признаться не можешь? Наверное, если бы Охра в действительности был жутким и омерзительным — было бы легче. Как Ванечка признается «в таком» мужчине, про которого уже допустил грешные неправильные мысли? Мужчине, который его искажëнному сознанию показался красивым и притягательным? Видимо, Охре наскучило слушать молчание и он решил выдавить из Ванечки слова другим способом. Снова улыбаться стал, но уже по-другому, действительно жутковатым сделался. — Давай я тебе помогу, — наигранно-ласково прошептал тот, наклоняясь через стол, — Может, ты украл золото своей дорогой матушки и пропил?.. Нет? Ещё хуже? Взял силой юную девицу? — Ч-что? Нет, конечно, нет, что ты такое говоришь?! — Ванечка ошарашенно покачал головой, не готовый к такой резкой метаморфозе, — Я бы никогда… — А может, после всего расчленил её на кусочки, пустил мясо в похлебку и с удовольствием поужинал? — перебил Охра неуверенные оправдания, сильнее перегибаясь через стол, с каждым словом становясь более грозным, — Что-то настолько ужасное? — О, Боги, — Ванечка уставился глазами в пол, лишь бы не смотреть в сверкающие злом глаза, — Не говори таких вещей, прошу тебя. Неужели кто-то способен их совершить? Он бы и уши закрыл, чтобы эту жуть не слышать. Сердце от неё сжалось неприятно и в животе что-то скрутило. — Мой хороший мальчик, — настроение Охры снова сменилось на снисходительность, — Ты ведь осознаёшь, насколько люди извращены в своих мыслях и поступках? Так что если ты пришёл ко мне с ерундой… — Мне нравятся мужчины, — выпалил Ванечка, резко и бесповоротно, даже не успев подумать, — Я бы никогда не взял силой девицу, потому что всегда желал быть с мужчиной. Но ещё хуже, я желал… чтобы мужчина взял меня. Я… О, Боги… На этом он закончился. Осознание сказанного ударило в голову, нервы зашатались настолько, что его всего затрясло. Голова закружилась, а к глазам подступили несдержанные слезы. Если бы Ванечка сейчас смотрел на Охру, увидел бы, насколько тот озадачен и недоумён. Увидел бы, как что-то блеснуло в его широких зрачках. Что-то грешное и грязное. — Ванечка? — прозвучало где-то рядом с лицом. Но на Ванечке не было лица, оно сгорело от стыда и позора. Поэтому он закрыл его ладонями. — Знаю, знаю… Я просто омерзителен. Но я не могу жить с этим, понимаешь? Я просто не знаю, как… — он запинался из-за нехватки воздуха и поступивших слез, — Как мне избавиться от этого? Почему я такой? Чем я заслужил такое наказание? Неужели я должен ждать смерти, чтобы избавиться от него? — Конечно нет, Ванечка, — утешающе произнёс Охра, зачем-то поправляя его упавшие на лоб волосы, — Ты не виноват в том, что ты такой. И вовсе ты не омерзителен из-за этой… Особенности. Теперь Ванечка чувствовал тяжёлое дыхание у своего уха. И уже совсем не совладал с эмоциями. Теперь трясло не только от стыда. Никогда ещё он не находился с мужчиной так близко, и от этой близости его окатило жаром. Охра ещё во время разговора показался ему красивым. Загадочным и горячим. Именно за это Ванечка себя стыдился и за это себя ненавидел. — Ты поможешь мне? — Я не смогу забрать твои грехи Ванечка, — на этом моменте даже слезы остановились от осознания утерянной последней надежды, — Потому что в твоей душе нет грехов. Я ведь вижу. Охра опустился перед ним на корточки, совсем сокращая расстояние, от чего парнишке становилось всё дурнее. — Но я думаю, что могу помочь тебе… — на колено легла тёплая ладонь, вызывая рой мурашек, — избавиться от стыда. Стыд тоже можно счесть за грех, если подумать? — Пожалуйста. Пожалуйста, забери его, если ты можешь… — зашептал Ванечка в свои же ладони, боясь оторвать их от пылающих щёк, не особо понимаю, что Охра задумал. Не придавая значение его словам, он зацепился только за «помочь», и ему было плевать, как именно, если он перестанет чувствовать себя грязным и никчёмным. — Я попробую. А потом Ванечка сам не понял, как с губ сорвался стон, а сам он вжался в спинку стула от ужаса и блаженства. Его словно молнией прошибло, он не сразу понял, что происходит, что именно Охра с ним делает. Целует. Нежно и медленно. Туда же, куда только что дышал — под ухо. — Не пугайся, — снова раздался горячий шëпот, обжигающий влажную кожу, — Я только хочу помочь, я ведь сказал. Доверься мне и тебе станет лучше, обещаю. «Хорошо, если мне станет хорошо», — думал наивный парнишка, пытаясь расслабиться. Видимо, это такой способ у Охры. Может, ритуал. Ванечка понятия не имел, как это происходит. Он хоть и наслышан о некоторых практиках, но только с умершими. Наверняка с живой душой сложнее, вот Охра и… И целует его, так чувственно и чутко? Его ловкие пальцы уже ведут по плечам, добираются до запястий. Пытаются оторвать трясущиеся ладони от лица, но Ванечка не может этого позволить. Он просто умрёт. — Успокойся, Ванечка. Ничего ужасного я с тобой не сделаю. Только то, что тебе самому захочется. Ванечка закивал, разрешая Охре убрать свои ладони от лица и переложить на крепкие плечи. Он сам не понимал, чего ему хочется. То ли отстраниться, чтобы не испытывать бурю противоречивых эмоций, то ли наоборот, сильнее вцепиться в Охру, чтобы захлебнуться от переизбытка чувств. На губах отпечаталось тепло от чужого дыхания и он сам потянулся навстречу. Хорошо, что глаза закрыл, иначе совсем бы с ума сошёл. В плечи Охры он всё-таки вцепился, боясь со стула упасть. Тот целовал так мягко, бережно. Чувственно. Не выносимо. — Почему ты решил, что это грех, Ванечка? — промурлыкал Охра в его губы, отстраняясь. — Это ведь… неправильно? — Кто тебе эту чушь в голову вбил? — переспросил тот, — Люди в деревне, этот необразованный скот? Думаешь, Богам есть дело до того, кого мы любим и с кем делим постель? — Я не знаю… Видимо, Ванечка просто глупый и понятия не имеет не только о ритуалах, но и о близости. Охра так и продолжал перед ним на коленях сидеть и смотрел в глаза, ошарашенные и шальные. А Ванечка не мог от него отлипнуть, так и повис на его шее. Не хотел. Казалось, если он сейчас отстранится, уйдёт отсюда — рухнет от переизбытка чувств прямо под порог. — Хочешь? — хитро оскалился Охра. — Что? — опять сглупил Ванечка, а через секунду опомнился и снова краской залился. Хочет. А что именно и как — понятия не имеет. Одно дело предаваться фантазиям, но осуществить их? Весь его опыт — самый ужасный кошмар из детства. Когда было больно, мерзко и грязно. Худший день в его жизни, лучше бы он умер. Но Охра ведь не будет груб с ним? — Ванечка? «Только то, что сам захочешь», — напомнил он, — Я ведь говорил. — Ты и мысли читать умеешь? — У тебя они на лице написаны. — Может там написано и то, чего я хочу? — выдавил парнишка, пытаясь не умереть от смущения. — Дай, посмотрю, — Охра потянулся вверх, убрать с глаз нависшую чёлку, взлохматил. Ванечка не знал, куда себя деть, когда Охра снова стал его целовать, шею облизывать-покусывать. Заставляя то ёрзать, пытаясь совладать с невыносимым возбуждением, то замирать. А когда пах ладонью сжали — до звёздочек в глазах зажмурился и в стул вжался, пытаясь прямо в этот момент не закончиться. До ужаса интимная картина — мужчина, сидящий перед тобой на коленях и смотрящий в глаза. Охра даже не глянул вниз, пока со штанами его возился, наверняка замечая, как у Ванечки щёки с каждым мгновением на тон темнее становятся. Он иногда задирал мешающую рубашку и тёрся щекой о обнажённую вспотевшую кожу, будто кот. То и дело, явно специально, задевая щетиной нежную плоть. Ванечка попытался отодвинуться, но бедра крепко сжали, за бок шутливо укусили. А потом… — Что ты… Боги… — не сдержался Ванечка, вцепился в русые волосы, оттащить попытался, когда Охра накрыл его горячим мокрым ртом. А Охра не сдержался усмехнуться с этого, едва не поперхнувшись. И снова продолжил. Да, Ванечка всякие поцелуи представлял… Но не такие же… вкусные. Грязные. Он едва не захныкал, когда Охра ещё и языком стал его ласкать, надавливать и облизывать, острым кончиком по всей длине проходясь. С ума можно было сойти, но Охра вскоре отстранился. Снова целоваться полез. Было странно ощущать на чужих губах собственный вкус. Не то, чтобы Ванечка его до этого пробовал, но таким чувственным это показалось, что он совсем уже с разумом не совладал. Уже и ноги за широкую спину закинул, пытаясь сильнее Охру к себе прижать. И ведь всё равно мало этих объятий оказалось, хотелось ещё ближе, чтобы в тёплое тело впечаться и слиться вместе. Вскоре, между остервенелыми поцелуями Ванечка потерял пол под ногами. Сначала подумал — это всё от эмоций. Но нет, буквально. Охра его на руки подхватил и поволок к кровати. Ванечка как в неё рухнул, сразу отметил, какая она мягкая и уютная, в такой уснëшь — утонуть можно. А потом Охра и сам раздеваться стал, неспешно, медленно. Смотрел в глаза тёмные, будто разрешения на свои действия спрашивая. Будто готов, в случае чего, начать обратно ремешки затягивать да пуговицы застёгивать. Ванечка смотрел на это как завороженный, пытаясь своим взглядом его быстрее раздеть. А как дождался желаемого, залип на руки, на торс, полностью покрытые загадочными символами. В Охре явно было что-то демоническое, потустороннее. Может, поэтому глаза и застелило пеленой похоти, стоило лишь на него посмотреть? Парнишка присел у края кровати, нерешительно провёл пальцами по одному из рисунков, у самой кромки штанов, ожидая, что кожа на ощупь другая будет. Но нет. Обычная. Горячая, чуть взмокшая. — А что они означают? — невпопад спросил он, взгляд вверх поднимая. — Я как-нибудь потом расскажу, ладно? — ответил Охра, по волосам его погладил. А потом штаны стал неспешно снимать. Да ещё и в каких-то сантиметрах от заалевшего лица Ванечки. И будь тот не так смущëн и взволнован, он бы ниже лицо опустил. Попробовал бы. Поцеловал. Но думал-сомневался Ванечка слишком долго. Охра его мягко обратно на кровать толкнул, сам сверху навис. Стал и его рубашку расстëгивать, попутно скользя губами по выступающим рёбрам, языком вокруг затвердевших красных бусин. Щёки такими же красным делались, когда Охра стал не только целовать — покусывать, всасывать, при этом не переставая с пуговицами возиться. Так увлёкся, что даже рубашку с парня до конца не снял. И хорошо. Ванечка чувствовал на плечах мнимую тонкую защиту, от этого было спокойней. А Охра усмотрел в этом ещё более развратную картину. Полуобнажённый молодой парень в распахнутой белой рубашке на контрасте с алым лицом — и в его кровати, в его власти. Давно он не испытывал такого желания, давно не имел с кем-то близости. Охра старался быть терпеливым, но терпеть было невыносимо. Он спешно поднялся, Ванечка не понял, зачем. Притащил баночку какую-то и снова своим бесовским взглядом въелся, пока крышечку нерешительно отвинчивал. Будто сомневался в чём-то, пытаясь в глазах парнишки что-то высмотреть. Не нашёл, видимо. Потому что после он медленно, но хищно притянул Ванечку поближе к краю кровати. Одну ногу на своём плече устроил, явно намекая, что дальше делать с ним намерен. Смотреть на такого Охру, горячего, порочного, было невозможно. Не смотреть — не получалось. Ванечка весь вспыхнул, когда ощутил влажные пальцы между ягодиц. Пытался не зажиматься, но не смог — слишком стыдно. Он только повернул голову вбок, остужая горящую щёку о прохладную простынь, задышал чаще, напрягся так, что нога едва не впечаталась в крепкое плечо. Охра её в колене согнул, поцеловал в щиколотку и тихо посмеялся, когда Ванечка от этого дëрнулся. Зашептал что-то успокаивающее, мурлыкающее. — Не нужно так волноваться, Ванечка. Сначала пальцы только гладили, дразнили. А потом… Ванечка сам не понял, в какой момент, поглаживания ощутились… внутри. Ещё и давить стали на что-то крайне чувствительное. По нервным окончаниям расплылось тягучее удовольствие, непонятное, непривычное, но такое яркое, что парнишка едва не застонал. Сдержался. Только разочарованно хныкнул, обиженными глазищами на Охру уставился, когда тот свои умелые пальцы убрал. Совсем Ванечка распустился, забывая о приличие. Точно Охра у него весь стыд забрал. Парнишка едва осознал, как непристойно выглядит, и вмиг опустил взгляд. Вниз. Прямо туда, где было чужое, неприкрытое ничем возбуждение. Внушительное и тяжёлое. Боги. Если Охра одними пальцами такое с ним творил… Что дальше будет? А дальше Охра подхватил его под коленками, подтянул ещё ближе к себе, почти пополам сгибая. Уязвимо, неуютно. Заметил, видимо, встревоженность на и так пылающем лице, и собственный пыл поумерил. — Если хочешь, мы… — Хочу, — резко перебил Ванечка, приподнимаясь, чтобы в глаза посмотреть, — Я очень хочу тебя. Очень. Ванечка продолжал пылать, хотя и так уже успел превратиться в кучку пепла. Охра нависал сверху, обнимал всем собой, терзал жадными поцелуями губы, отвлекая от пока что неприятного распирающего чувства внутри. Слишком много и слишком давит. Ванечка тычится лбом в чужую ключицу, чувствует на макушке ветерок — Охра зарылся носом в его волосы и несëт безостановочный поток грязно-ласковых слов. Ванечка их почти не разбирает, но приятный тембр будто заговаривает, заставляет расслабиться и доверять. В происходящее парнишке не верится. Вчера он не мог мечтать о поцелуях — а сегодня отдаётся едва знакомому мужчине, которого весь народ кличит демоном, да чернушником. Казалось, это где-то во сне, точно не с ним. Но как не верить, когда тебя так сладко вколачивают в мягкую постель? На глазах почти слезы выступают, так сильно Ванечка жмурится и зубами скрипит, чтобы не кричать во всю глотку от каждого чуть более глубокого толчка. Охра не сказать что нежный. Чувственный и страстный. Но даже в таком бешеном темпе, почти на грани с грубостью, он остаётся… Заботливым и осторожным. От этого и прëт сильнее, от этого звёздочки в глазах и пустота в голове. Хочется вцепиться в него, слиться воедино и отдаться совсем, кричать, не сдерживаясь. Чтобы понятно было, насколько Ванечке хорошо от их близости. — Не нужно сдерживаться, — почти рыкнули в ухо. Снова Охра его мысли чувствовал. Не соврал ли, что читать их не умеет? Не то что мысли. Казалось, он и тело его чувствовал, да получше, чем сам Ванечка. В таких местах целовал и трогал, где и не подумаешь, не помыслишь. Вот Ванечка и не смог сдержаться, утонул в чужих развязных стонах. Не заметил сперва, как собственный голос с ними смешался. Потому что Охра на него тяжёлым весом свалился, стал совсем рвано и остервенело вколачиваться. Парнишка физически ощутил, как вся вбитая деревенскими «дурь» в голове на кусочки крошится, да со рта вместе с криками срывается. Уже отдыхая в приятном забвении, Ванечка задумался на секунду, что должен чувствовать себя ещё более грязным и неправильным после случившегося. Но нет. Он в жизни не чувствовал себя так хорошо. В ногах тянуло от приятной усталости, растянутые мышцы слегка саднило, но какое же удовлетворение ощущалось от этой мелочи, не позволяющей забыть о недавнем сладком удовольствии. Легкий ветерок из открытых ставней щекотал и остужал раскалённую кожу. Охра лежал рядом и обнимал сильными руками. Разве могли быть грешными или грязными такие теплые мгновения? — Останешься со мной? Ванечка всей душой этого хотел. Уснуть тут, рядом, в обнимку. Это таким правильным показалось. Но родные его хватятся, расспрашивать станут. Горько стало от этого. — Нужно появиться дома к утру. — Я разбужу тебя. Оставайся.

***

Дом на окраине деревни излучал тёплый свет из окон. Полоса высоких сосен скрывала очертания двух мужчин, что ночами предавались любви за теми окнами. Богам не было до них дела. Дьявол был милостив. А люди — глупы.