Человечность

      * * *

      Ричард считает себя человеком. Сам человек, в его субъективном понимании — существо исключительно органическое, лишь плоть и кровь: из природы происходящее и в неё, обязательно, однажды вернётся вновь. Ни одной микросхемы, ни одного провода, а количество железа внутри было на порядок ниже, чем у тех… самых; и вместо точно настроенного кода с прописанным алгоритмом — головной мозг с десятками миллиардов нейронных клеток. Около восьмидесяти шести, если быть точнее, — это он вычитал в какой-то книге по биологии.              У этих самых людей внутри — хлипкий скелет, так обидно норовящий сломаться в парочке мест, стоит тому нелепо удариться о твёрдый бетонный пол; совсем не ровня цельнометаллическому каркасу: тот надёжнее был, конечно.       И даже несмотря на это, Ричард абсолютно уверен, что человеческий организм — венец творения. Кульминация. Пик. Апогей. Совершенство — и ничего более идеального существовать не могло и не может. Ему греет душу осознание того, что устроен он был намного сложнее самого продвинутого искусственного интеллекта.       Наверняка многие бы поспорили с ним, но Ричарда это волновало мало. Ему, в общем-то, не было никакого дела до того, что думают другие. О нём, о его поступках и словах, о его мыслях. Особенно если этими «другими» являлись те, кто крайне жалко и неумело пародируют настоящую жизнь.              Ричард считает себя человеком. Он смотрит на свои руки, поднимает их вверх, прямо над собой, и на них, сквозь полностью покрытое царапинами и годами немытое окно, падает блеклый свет уличного фонаря. Двигает пальцами по очереди: от мизинца к среднему и большому, повторяет движение пару раз, всматривается в то, как смешиваются между собой телесный и бледно-жёлтый цвет, как он переходит в тёмно-красный на кончиках фаланг и как растворяется в сине-чёрной тени.       Опускает их. Ставит ноги на холодный деревянный пол. Не может уснуть.              Мыслить — способность тоже исключительно человеческая, как думает Ричард. Пускай Дилан и твердил что-то о самосознании и прочем, размышление об этом отзывалось чем-то противоречивым в его голове. Словно это настолько невозможно и парадоксально, что вера в «2 + 2 = 5» казалась ему более рациональным решением. Cogito ergo sum — так, вроде, это звучит. И как могут мыслить те, кто был создан искусственно?       Вот только было в способности думать нечто такое, что у Ричарда вызывало лишь отрицательные эмоции. То, что сводило его с ума, заставляло скрежетать зубами и сжимать до боли клочья волос длинными пальцами. Потому что оставаться с ними, со всем этим роем мыслей в голове наедине, было, порой, просто невыносимо. Хотел бы он сказать, что давно привык к этому, что ещё с детства осознал, что говорить о них не мог никому (ведь кто его послушает? Дети-автоматоны, созданные на скорую руку и редко имеющие уникальные алгоритмы или родители, извечно занятые своей работой и на сына практически не обращающие внимание?). Вот только всё это, как ни старайся убедить себя, было неправдой.              Он наугад находит потрёпанные домашние тапочки, которые, видимо, остались ещё от прошлых жильцов. Те были тщательно вымыты, конечно, и пусть он всё ещё брезговал - это было лучше, чем ступать босыми ступнями по холодному полу. Ведь есть у людей такая неприятная особенность — болеть.       Встаёт аккуратно, стараясь быть как можно тише, но дешёвая кровать всё равно скрипит и он тихо ругается себе под нос. Прислушивается, но с другой стороны кровати слышится только тихое сопение и он успокаивается. Разворачивается и идёт к части их жилья, где стоит покосившийся шкаф и раковина.              Ричард считает себя человеком. Абсолютно среднестатистическим, пускай и статистику эту он смог собрать на основе тех, кого людьми не считал. Один метр семьдесят восемь сантиметров, шестьдесят пять килограмм: телосложение у него тоже было самым обычным. А ещё, наверняка, в нём течёт около пяти литров крови, а скелет состоял из 206 костей. В целом, ничем он от других не отличался.       Быть обычным — это, ведь, не так уж и плохо?              Единственное отличие в нём — это личный жизненный опыт и вот он, или скорее его отсутствие, внезапно доставляет ему слишком много проблем. Потому что ступив на твёрдую землю настоящего Хэнфорта, Ричард понимает… что ничерта не понимает. Понятия не имеет как себя должны вести настоящие люди и кем эти люди являются. Ведь там, на острове, кто знает, как всё было устроено на самом деле? Насколько алгоритмы автоматонов были настроены по примеру живых людей, а не были взяты их отдельные характеристики и возведены в абсолют?       Ричард считает себя человеком и осознает, что совсем не знает, что значит этим «человеком» быть.              В кране вода идёт только холодная и отдаёт запахом хлорки, и пить её, признаться честно, ему не особо хотелось. Уж слишком он привык к комфортной, насколько она казалось такой, конечно, жизни. И слишком рано, слишком резко ему пришлось отказаться от неё, взять себя в руки, и принять, что необходимо резко повзрослеть и все проблемы решать самостоятельно. Не только свои собственные, ведь человек, прямо сейчас лежащий в их кровати, с ними никак не помогал, а только доставлял новые. Забавно, Ричарда это почти не раздражает даже. Как интересно человеческий мозг порой мог реагировать на самые различные ситуации.              Он делает пару глотков и стакан остаётся полупустым, когда его слишком громко опускают на рядом стоящую тумбочку. Внезапные взрыв эмоций практически побуждает его схватить тот и кинуть куда-то в сторону стены, но он заставляет себя остановиться. Пальцами находит себе крепкую опору, а лбом упирается о подвесной шкафчик. Хочет слиться с ним и практически не дышит. Не хочет, чтобы его видели сейчас, не хочет, чтобы знали о нём то, что он и сам о себе хотел бы не знать.              Как жаль, что Лололошка не автоматон и нельзя резко усыпить его двумя простыми словами. Как хорошо, что он — живой человек. И с ним рядом, настоящий.              Ричард не поворачивается, когда слышит, как медленно шаркают по полу босые ноги, а сам их обладатель идёт к нему уж слишком уверенно, даром, что только проснулся: его голубые глаза в темноте видят намного лучше, чем собственные карие. Ричард чувствует растерянность. Ричард чувствует вину.       Ричард чувствует, как меньше чем в метре от него парень останавливается и замирает, а прогнившие половицы перестают скрипеть. Лололошка ждёт, что на него обратят внимание: сам он не привык говорить первым.              — Я разбудил тебя, да? — голос Ричарда звучит сипло и даже выпитая ранее вода не помогает непонятно откуда взявшейся боли в горле.              Это всё напоминает ему какой-то глупый подростковый фильм, которые он смотрел, надеясь хоть таким образом увидеть людей. Настоящих. Но слишком быстро понял, что те — совсем точно автоматоны: ведут себя по заданному алгоритму и выполняют всё строго по правилам.       И если ситуация сейчас была бы прописана на листах сценария, как бы стоило ему повести себя? А Лололошке?              — Всё хорошо, — не отвечает на вопрос прямо, старается увести разговор в другое русло. Да, наверное так ему и стоило вести себя.              Лололошка странный. Ричард абсолютно точно считает его человеком — самым настоящим, из когда-либо существовавших, ведь само его естество настолько противоречит любой логике и правилам, что ни один учёный не смог бы прописать алгоритм такой сложности. Даже тот самый «двойник» Лололошки, кем бы он ни являлся на самом деле.       Но он сам будто и не понимает, прямо как Ричард, каково это — быть человеком по-настоящему. Не знает, может, даже не задумывается о социальных рамках нормы, вечно нарушая те, и всё равно всегда выходит сухим из воды. Словно весь этот мир, включающий в себя и настоящий и искусственный Хэнфорт, подстраивается под него одного. Прямо как под главного героя видеоигры, не давая тому провалить уровень. И сейчас финальным боссом оказался побег.       Ричард благодарен ему за это, вот только его собственный уровень под названием «нормальная жизнь» рушится и мелким песком Хэнфортского пляжа ускользает меж пальцев.              Парень подходит к нему спустя добрые 5 минут тишины, видимо, так и не сумев подобрать нужных слов. Прижимается к нему сзади — близко, слишком близко, намного ближе, чем они когда-либо были ранее и намного ближе, чем Ричард позволял. Позволял другим, потому что в данный момент он становится абсолютно не против. Сейчас всё хорошо, всё именно так, как должно быть и его мало волновала причина данного поступка Лололошки: попытка успокоить его, поддержать, банальное прощупывание личных границ, если он вообще знал о таком понятии, конечно.       Он чувствует кожей, как мелко подрагивают чужие ресницы, когда ему на плечо устало опускается голова.              — Тебе на работу завтра. Я не намекаю ни на что, но сонным работается плохо, а нам нужны деньги на жизнь.              «Нам». Звучит забавно. Будто они уже давно женатая парочка, а его в очередной раз отчитывают за неспособность их обеспечить. Ричард думает, что что-то в таком духе и написал бы Дилан, если бы подслушивал сейчас их разговор. И он очень надеется, что тот сейчас был занят чем-то более интересным, чем шпионством за ними. В конце концов, у него там своё существование — виртуальное, а у них, здесь, самое что ни на есть настоящее и Ричард не собирается слушать комментарии по поводу того, как они это существование проводят.              — Я не так хотел это сказать, — слегка переминаясь с ноги на ногу неуверенным голосом говорит Лололошка. — Просто, ну, ты понимаешь…              — Всё в порядке.              Ричард действительно не сердится на него. Ведь если бы не он — их сейчас здесь бы не было, а Ричард бы готовился к очередному ненавистному учебному дню в компании не менее ненавистных им… Он просто не может требовать от парня ещё большего, чем уже смог получить. Считает это неправильным.              Но Лололошка был таковым — вечно ищущим приключений на свою не слишком светлую головушку и с выраженным синдромом спасателя: он чувствует себя запертым, когда не было ничего, что он смог бы сделать. Наверное поэтому, каждый раз приходя домой вечером, Ричард замечает у того на лице и руках новые ссадины, о которых старается молчать. Не хочет, чтобы Лололошка думал, что ему наплевать, просто не желает докучать тому своими нравоучениями. Да и был уверен, что тот всё равно не послушает его.       Потому что Ричард — это совсем не тот, кого следовало бы слушать. Будь его горделивость не так велика, он бы и сам с радость послушал кого-то, кто смог бы дать ему дельный совет. Но Ричард хочет справиться со всем сам. Доказать себе — и другим — что справится. Что лучше их всех знает всё и обо всём.              — Много думаешь. Прекращай, — голос Лололошки звучит слишком тихо, словно тот боится, что его может услышать кто-то, кроме самого Ричарда. И лишь лёгкое дуновение, прошедшееся по голой коже, становится доказательством его слов.              Ричард открывает и закрывает рот пару раз, в попытке подобрать нужный ответ. Прокручивает все в голове и думает о том, как это было глупо. Ведь Лололошка в психологии не разбирается абсолютно, не стремится проникнуть ему в душу, надавить, заставить. Не делает ничего, что так ненавидит Ричард.       Иногда Ричард думает, что тому было абсолютно наплевать на то, что и как ему отвечают. Будто варианты «да», «нет» и «пошёл прочь» имеют для того одинаковый вес. Да и сам говорит только то, что первым всплывает в голове, не вкладывая в свои слова глубинный смысл. И лишь когда нужно, может умело манипулировать и лгать, обращая любую ситуацию в свою сторону.              — Разве плохо думать о том, что беспокоит?              Лололошка ему не отвечает. Не двигается. Ричарду кажется, что даже перестаёт дышать и он раздраженно скрипит зубами. Из всех возможных вариантов, он, похоже, выбрал самый неудачный. Слишком грубо? Бестактно? Парень воспринял это как упрёк?       Наверное, Ричард был неправ. Слишком привык к автоматонам и тому, что на их чувства ему было наплевать чуть больше, чем полностью. У них и чувств то этих быть не могло. А вот у Лололошки есть. И на него Ричарду было не плевать.              — Нет. Наверное нет.              Чужая ладонь накрывает его собственную, кажется, неожиданно для них обоих. Ричард её не скидывает. Всё ещё прижимаясь лбом к холодной поверхности, он переводит взгляд вниз. Наблюдает, как переплетаются между собой пальцы так, что было и не разобрать кому принадлежит каждый из них.              Холодный осенний ветер уже давно широко распахнул форточку, которую они так и не смогли захлопнуть до конца. Гуляющий по небольшой комнате поток воздуха тревожит грязно-зелёные шторы и те беспорядочно колышутся, пропуская бледно-жёлтый луч дальше. Он скользит по полу, но Ричард успевает прижать руку к себе и свет падает лишь на пустую столешницу.       Их ладони он так и не рассоединил.              

* * *

      Ричард считает себя человеком. Людям свойственно учиться на ошибках и анализировать свои действия, пытаясь довести свою манеру поведения до мнимого идеала. И это было, наверное, одной из немногих вещей в людях, которую Ричард терпеть не мог. Не в человечестве в целом, а в самом себе конкретно.       Потому что зачастую размышления эти приводили его не к решению появившейся проблемы, а к всё более поглощающей ненависти ко всей ситуации. К своей жизни. К себе самому. Потому что он, Ричард, один из немногих настоящих людей, считал, что не имел права ошибаться. Что не могут жалкие роботы, облачённые в человеческую кожу, хоть в чём-то быть лучше него.              Устававший от пранков и принявший самобичевание за второе хобби, он нередко проводил вечера за внутренним немым диалогом. И пытаясь разобраться в себе, он лишь сильнее запутывал и так давно ставший слишком большим клубок мыслей.       Ему не раз хотелось просто перестать думать. Не иметь больше такой возможности. Не размышлять, не помнить, не чувствовать: ничего того, что доставляло его существованию такие проблемы.              Хорошим решением заглушить все эти мысли в голове казалась работа. У него не оставалось ни времени, ни сил думать о чём-либо кроме того, как же, чёрт возьми, сильно он за сегодня устал. Взрослая жизнь в настоящем мире оказалась далеко не такой радужной, как виделось ему в своих мечтах, и всё же Ричард думает, что не променял бы всё то, что у него есть сейчас, ни на что на свете.              Осень настоящего Хэнфорта ничем не отличается от тех семнадцати, что он застал на острове. Опавшие пожелтевшие листья издают жалобный треск и окончательно ломаются, стоит подошве ботинка ступить на них.       Ричард идёт прямо, не смотрит по сторонам. Лишь раз поднимает свой взгляд на небо, отмечая приближение дождя. Он надеется, что хоть сейчас Лололошка послушно сидит дома, и Ричарду не придется потом отпаивать его, промокшего с ног до головы, чаем. Он останавливается на пару секунд, ищет что-то в кармане теплой куртки и выуживает оттуда пару сотен V. Не много, конечно, но на дешевый ужин для двоих и упаковку чая должно хватить: иначе от горячего напитка у них останется лишь кипяток и сахар.              Дорога от работы к дому не должна была занимать у него больше пятнадцати минут, но сегодня он вот как уже пол часа неспеша прогуливается по парку, обходя тот, наверное, раз в третий. Ричард понятия не имеет что именно сюда его привело и что он тут делает, но должен был признаться, что небольшая прогулка здорово развеяла его мысли и даже привела те в некое подобие порядка.       Он находит одну из свободных лавочек и устало опускается на ту, откидывая голову назад и вздыхая.              Ричард закрывает глаза и старается раствориться в шуме доносящихся до него звуков. Если сосредоточиться, то можно расслышать каждый из них по отдельности: гуляющий между деревьями ветер, далекие гудки машин и скрежет шин, даже человеческие голоса. Несколько взрослых и один детский, кажется. Нет, Ричард не хочет их подслушивать, конечно. Они просто… говорили громко.              Когда он устает сидеть на одном месте и наконец встаёт, то замечает, как в паре метров от него родители усердно укутывают своё чадо в тёплый шарф и натягивают шапку чуть ли не по самые глаза.              Ричард считает себя человеком. Заботиться о других — это ведь, на самом деле, исключительно человеческая особенность. Заботиться не потому, что так надо, не потому, что это увеличит и твои собственные шансы на выживание, не потому, что это было зашито в твоей программе. А просто потому, что хочется. Потому что опекаешь. Переживаешь. Потому что…       Кхм.              «Нужно и ему шапку купить. Заболеет же», — думает Ричард, ступая по знакомым улицам.              

* * *

      Иногда Ричард задается вопросом: «Кем на самом деле является Лололошка?» Спрашивать напрямую не хочет, да и знает, что ответа на свой вопрос он не получит — парень едва ли помнил что-то о себе, что уж там до длинных речей о своей сущности. Точно знал только, что зовут его Лололошка и он — мироходец, а во всём остальном не мог быть уверен.       Ричарду было его жаль. Искренне жаль, ведь он и представить не мог каково это — жить, делать что-то, просто существовать, при этом не понимая кто ты и что ты. Для чего ты?              Лололошка в целом вызывал у него очень противоречивые чувства. С одной стороны кажется, что понятие страха у него отсутствует абсолютно. И если бы тут, в настоящем Хэнфорте, он оказался совершенно один: без Ричарда, даже без чёртового Дилана в телефоне, всё равно смог бы подстроить весь мир под себя.       Но в то же время, Лололошка напоминает ему слепого котёнка, стоит кому-то появиться рядом с ним. И к этому «кому-то» он будет тянуться изо всех сил, послушно выполняя любое поручение. Просто потому то плыть по течению и принять чужое мировоззрение за своё намного легче, чем пытаться составить картину мира с нуля.       Интересно, если бы Лололошка встретил Ричарда первым, перенял бы и его взгляды? Всю его ненависть к миру, в котором он вырос? К «людям», что окружали его? Что было бы тогда? Чего бы они достигли? Пытались бы выжить в новом мире вместе, найдя приют в покосившемся домике на окраине города?              Небольшая протоптанная дорожка, ведущая к двери, завалена каким-то мусором, который Ричард раздражённо пинает, пачкая последнюю целую пару кроссовок. Их всего-то было две, вот только вторая — та, которая была на нём во время побега, перестала справляться с осенними ливнями. Пришлось купить хоть какую-то замену, ведь болеть он не хочет: перспектива остаться без работы и последних средств к существованию его не радовала.              Сегодня единственная жилая комната дома выглядит более целой, чем пару дней назад: Лололошка на неприятности больше не нарывался. А если и делал это, то происходила потасовка подальше отсюда. Вот только спасает это мало: общее убранство всё ещё выглядит настолько депрессивно, что единственной причиной, по которой Ричард вообще хотел бы здесь находиться, был сам Лололошка. Если бы не он, Ричард думает, что сумел бы найти укромный уголок на работе и попроситься ночевать там. Там из щелей хотя бы не дует.              Парень, как и всегда, встречает его простым «Привет». Переводит свои глаза, минуту назад пристально наблюдающие за ноутбуком, на него и смотрит слегка вопросительно. Удивительно, как быстро для Ричарда это стало привычной картиной его жизни.       Он говорит не сразу: снимает с себя верхнюю одежду, вешает мокрый зонт на ржавый крючок у двери, тяжело вздыхает. Лололошка с него взгляд не сводит, а звуки уведомления на ноутбуке повторяются дважды, нет, трижды — это Дилан пытается вновь привлечь внимание парня. Ричард усмехается про себя: «Ну уж нет, чертова железяка, сейчас внимание Лололошки исключительно на мне.» А автоматон и подождать может: в конце концов, у него больше не было никаких вариантов.              — Отвратительный день. Ненавижу работать с людьми.              Ричард не соизволил даже поприветствовать парня в ответ. Лололошке, как Ричард думает, до этого и дела не было, а даже если и было — это не его проблема. Если парню что-то не нравится, то он мог бы сказать об этом. Но только не сейчас — у Ричарда откровенно паршивое настроение. Он и не замечал этого, будто стараясь подавить в себе всё плохое, что только мог, но стоило какой-то мелочи задеть его — и весь негатив так и стремится вырваться наружу.       Ричард даже не понимает, что именно вывело его из себя в этот момент. Не может разобраться в собственных эмоциях, что только сильнее раздражает. Замкнутый круг выходит, чёрт бы его побрал.              Ричард слышит, а после и видит, как Лололошка выдвигает второй, слегка кривой, стул, приглашая сесть рядом. Он поддаётся мимолётному желанию, предпочитая его пускай и не слишком мягкой, но более удобной кровати. Его спина спасибо не скажет, зато нервная система — да, ведь садясь всего в паре десятков сантиметров от Лололошки, он мгновенно успокаивается, и это того точно стоит.       Парень не говорит ничего против, когда Ричард опускает крышку ноутбука, отодвигая тот на край стола. Дилан что-то недовольно (в чём был уверен Ричард) пишет в последний раз и, судя по всему, отключается.              — Странно. Я думал тебе нравятся люди, — говорит Лололошка без особых эмоций в голове. Простая констатация факта.              — Нравятся, — согласно кивает Ричард, — наверное. Но с ними слишком сложно. Нельзя, знаешь, просто вывести их систему из строя, если тебя бесит их алгоритм. Характер, точнее.              В какой-то мере Ричард чувствует себя ребёнком, который не всегда понимает что от него хотят. Люди — создания слишком сложные, а у него было слишком мало опыта в общении с ними. Родители не в счёт — те всегда были эмоционально недоступны.              — А со мной?              — Что с тобой? — Ричард слегка приподнимает бровь, смотря прямо на парня.              — Ну, знаешь, — Лололошка нервно жует внутреннюю часть щеки и водит глазами по комнате, будто не был уверен, что ему стоит задавать этот вопрос. — Общаться со мной. Как тебе?              Ричард перестаёт моргать на пару секунд. Он не знает, что именно он ожидал, но точно не это. Не мог поверить в то, что Лололошке было не плевать на то, как Ричард к нему относится. Вернее, конечно, плевать ему не было, они ведь живут вместе, просто…       Ричард растерян.              — Почему тебя волнует это? — вырывается у него быстрее, чем он успевает это осознать. И остановить.              — Не знаю. Наверное, мне просто… нет, не так. Я бы хотел, мм…              Похоже, проблема осознания и высказывания своих чувств у них с Лололошкой одна на двоих.              — Если бы мне не нравилось общаться с тобой, я бы сейчас не сидел здесь, — Ричард пожимает плечами.              Голубые глаза пристально смотрят на него с минуту, а потом их хозяин согласно кивает.              «Я бы хотел…» — чего бы хотел он? Чего хочет сам Ричард?              

* * *

      С недавнего времени ночь стала самым нелюбимым временем суток у Ричарда. Он чувствует скорое приближение зимы каждой клеткой своего тела, и от этого не спасает даже тёплое одеяло, которое они делили на двоих. Он долго ворочается, считает про себя овечек, мирно перепрыгивающих через забор, но помогает это мало.       Которую ночь подряд он не может уснуть.              Только в этот раз он не один. На правой стороне кровати, стараясь занять как можно меньше места и почти не двигаясь (наверное не хочет, чтобы Ричард обратил на него внимание) не спит Лололошка. Ричард сразу понимает это: сейчас дыхание Лололошки было слишком спокойным. Во сне же он постоянно переходил на сбивчивые вдохи и выдохи, иногда замирал совсем, а иногда дышал так, будто пробежал целый марафон.       «Кошмары снятся, наверное» — думал Ричард. Спрашивать напрямую он не решался.              — Я могу сделать нам чай, — спустя 20 минут бесцельного глядения в потолок, говорит Ричард.              Лололошка от его голоса резко дёргается. Думает о чем-то пару секунд, а потом приподнимается на согнутых локтях и поворачивается к нему лицом. Простыня под ним комкается и частично свисает с кровати, где её пачкает пыльный пол.              — Ричард.              Голос Лололошки на удивление серьёзный и от этого у Ричарда пробегают мурашки по спине. Он чувствует себя нашкодившим мальцом, которого готовятся отчитать. Вновь.       Он садится на кровати, загораживая собой часть бьющего из окна света.              — Ты считаешь, что я похож на человека?              — Ты и есть человек, Ло.              Неужели это было тем, что его беспокоило? Учитывая всё с ним происходящее, Ричард не удивился бы этому.       Лололошка стягивает с себя тяжёлое одеяло, садится рядом, и от глаз Ричарда не утаивается то, как его пробивает озноб. Он неосознанно накидывает ткань обратно на плечи парня.              — Нет, не в этом плане, — Лололошка отводит взгляд, смотрит вниз и хмурится. — Вот люди, с которыми ты общаешься. Ну знаешь, на работе. Я похож на них?              Какими были они? Каким был Лололошка? Ричард закидывает голову назад и всерьёз задумывается об этом. В детстве он считал всех людей неким подобием «супергероев»: идеальных, без малейших изъянов, но эта иллюзия быстро разбилась, стоило ему начать обращать внимание на поведение родителей и своё собственное. И всё равно его подсознание держалось за картину эдаких лучших существ. Это просто у них на острове всё было так, а там, в настоящем мире… там всё иначе.       Но настоящий мир — не красивая картинка в книге и не прекрасный сон. Это борьба за своё существование, разбитые мечты и переомысление всей своей жизни. А ещё — попытки соответствовать обществу, дешёвая лагуча на двоих и недоеденный сэндвич на завтрак. Плесень в душе.              И люди. Их поведение, их характер, манера речи — всё это не давало Ричарду покоя. Слишком странно, слишком не так, слишком отлично от того, что он ожидал.              — Нет, наверное. Не то, чтобы я был знаком с ними близко.              — Понятно.              Ричард слышит в голосе Лололошке недовольные нотки, но они не были направлены на него. Тот скорее звучит слегка расстроенно, словно хотел получить от Ричарда совсем другой ответ.       Если бы кто-то сказал Ричарду, что он на человека совсем не походил, тот вряд ли бы отреагировал так же спокойно. А если бы у него изначально плохое настроение наблюдалось, то и распустить кулаки был бы не прочь. Лололошка же, судя по всему, вступает в стычки лишь при необходимости. Ведь пара десятков V в кошельке — для них сейчас жизненно необходимо. И это далеко не метафора.              — Ты так и не сказал тогда, — Ричард говорит слегка охрипшим голосом, прерываясь на кашель, — почему тебе так важно моё мнение? Раньше ты как-то и без него обходился.              Ричард вспоминает их времена в университете. У них с Лололошкой поначалу были… сложные отношения, и Ричард никогда бы не подумал, что они смогут поладить настолько, чтобы сейчас, примерно в два часа ночи, спокойно болтать, находясь в одной кровати. Лололошка раздражал его своим «человеколюбием» по отношению к автоматонам. Слишком сильно у них не совпадали взгляды на мир, но Ричард всё равно продолжал держаться за него, как за единственную спасительную ниточку.       Лололошка относился к нему так же, как и ко всем остальным. И Ричарда это бесило. Почему в его глазах парень был кем-то особенным, а вот он в глазах Лололошки — нет?       И если раньше практически не слушал его, то отчего сейчас тянется к нему изо всех сил?              — Просто мне кажется, — Лололошка переводит на него взгляд, — что я делаю что-то не так.              — Например?              — Например… всё, — парень вздыхает и откидывается на спину. — Будто все ждут от меня чего-то, а я даже не знаю с чего именно мне начать.              — Я ничего не жду от тебя, — Ричард пожимает плечами. — Ладно, вру. Жду, чтобы ты сделал паспорт и устроился на работу.              Лололошка прыскает и ведёт рукой, мол «не напоминай».              — Я готов сделать сто паспортов на сто разных имён, если бы это означало, что мне не нужно разбираться со всем остальным.              — Ты так говоришь только потому, что оставил Дилана разбираться с документами.              Ричард ложится рядом. Его всё ещё бесит надоедливый свет из окна, и он переворачивается на бок, сталкиваясь с парнем лицом к лицу. Мурашки по коже идут от его взгляда. Нет, скорее от цвета глаза — непривычно, непозволительно светлых и ярких.              — Глупым решением было спрашивать меня об этом.              — Не думаю, что у меня особо большой выбор тех, у кого я мог бы спросить.              — Обычно ты советуешься с Диланом.              Ричард говорит это нарочно недовольным голосом, и в нём можно было услышать даже нотки ревности. Ну да, Ричард этого и не скрывал; от себя, конечно. Никогда не мог понять, почему Лололошка именно к нему прислушивался, к машине, когда рядом был вполне себе настоящий человек.       Пускай Ричард и не мог не отметить, что Дилан довольно неплохо справлялся с поставленными ему задачами и вопросами. Но в этом он не признается.              — Сам знаешь, — Лололошка переходит на шепот. Старается, чтобы автоматон его не услышал? — почему это я спрашиваю у тебя.              Ричарду хочется самодовольно усмехнуться. Неужели это говорит тот самый Лололошка, который утверждал, что не видит разницы между людьми и автоматонами? Теперь он наконец понимает, что может положиться только на Ричарда?       И всё же.              — Думаешь, что я могу тебе хоть что-то подсказать? Лололошка, я всю жизнь провёл на чёртовом острове, — Ричард неосознанно повышает голос, с недовольством выплёвывая все слова. — Я большую часть времени сам не понимаю что и как мне делать!              Ричард стучит кулаком по кровати, едва не задев Лололошку. Но тот не отодвигается и не выглядит удивлённо — просто отворачивается от него, натягивая одеяло между двумя. Ричарду хочется провалиться под землю.              — Чёрт. Прости, — он кладет ладонь поверх глаз и вздыхает.              — Мы безнадёжны, — спокойно заявляет парень.              

* * *

      У Ричарда трясутся руки. У Ричарда трясутся ноги и он еле доходит до ближайшего стула, садясь на того не глядя. Ричарду тяжело дышать и просто невозможно думать — он чувствует себя помещенным в огромный шар из вакуума, который всё сжимается и сжимается вокруг его головы. Он хочет одновременно кричать, рыдать и бить по стене кулаком, вымещая на той всё накопившееся в нём. Но сил хватает только на то, чтобы пригладить растрёпанные волосы и невидящим взглядом смотреть перед собой.       А потом перед его глазами появляется Лололошка.              Тот выглядит, впрочем, как и всегда… обычно. Разве что одежда немного более грязная и примятая, чем была вчера, да волосы топорщатся во все стороны, но на лице его выражение абсолютного покоя. Он крепко держит в руках свой телефон и прикусывает губу, а зрачки его скользят по быстро-быстро появляющемуся тексту на экране: вчитывается в нравоучения от Дилана.              Ричард невыносимо сильно завидует его умению оставаться спокойным. Ричард-человек внутри него хочет ненавидеть Лололошку: за всё то, что он заставляет его чувствовать. А Ричард-Ричард хочет прижать его к себе и больше не отпускать никогда; запереть в этом доме и заколотить окна.       Ричард невероятно сильно боится потерять его.              — Я очень надеюсь, что Дилан вставил тебе мозг на место, — Ричард в одно движение оказывается у кровати и падает на ту плашмя, даже не удосужившись снять верхнюю одежду. — У меня сейчас на это вот вообще сил нет.              — Прости, — Лололошка кладёт телефон экраном вниз на стол и садится с ним рядом. — Я опять доставил тебе неприятности.              Неприятности — это ещё мало сказано. Последнее, о чём мечтал Ричард, начиная новую жизнь в Хэнфорте, так это о пистолете у своего виска и экскурсии по тюрьме. Но ведь Лололошка — он такой: вечно попадающий в неприятности, которые, в очередной раз, почти сходят ему с рук. Глупо было ожидать, что что-то в нём переменится; легче было изменить то, как Ричард это всё воспринимает.       Но Ричард так не может. Такова уж была человеческая натура: наивно мечтать о том, что все вокруг будет подстраиваться под тебя, а не наоборот. Второй вариант работает только с Лололошкой: именно он — «мироходец» и именно вокруг него должен крутиться весь этот мир. Это он — абсолютная копия самого влиятельного человека в этом городе (и за пределами его: Ричард был уверен).       Интересно: он сам понимает, насколько был важен?              — Вечно за тебя переживать нужно, — Ричард издаёт недовольное «тц». Часы в его телефоне говорят о том, что на работу он и так опоздал, и он решает, что смысла идти на неё нет. Устроит себе внеплановый выходной — он это заслужил.              — Не нужно, — Лололошка ведёт плечами, — ты же знаешь, я из всего выкарабкаться смогу.              — Это не так работает! — Он вновь подскакивает, злостно кидая осеннюю куртку куда-то в угол, — Я не могу просто взять и не переживать за тебя! Не переживать, когда прихожу и вижу новые ссадины у тебя на лице, когда ты бегаешь чёрт знает где поздней ночью! Когда ты внезапно исчезаешь, а из тюрьмы тебя вытаскивает человек, который запросто может с тобой рассправиться! И со мной тоже, между прочим. Я, может, не полностью доволен своей жизнью сейчас, но это не значит, что я так просто хочу её лишиться.              Лололошка поднимает на него свой взгляд и впервые, насколько Ричард мог вспомнить, выглядит виновато. Он комкает в руках край худи и спокойно дожидается, пока тот закончит свою «пламенную» речь. Лололошка не осуждает его — Ричард считывает это по выражению лица, но ему всё равно становится ужасно стыдно.              — Я просто не хочу, чтобы кто-то волновался за меня.              — Ты же сам беспокоишься за других. Почему ты лишаешь их этой возможности?              — Потому что мне это не нравится! — Лололошка редко повышает голос и сейчас нехило удивляет Ричарда. — И то, и другое, Ричард, меня просто тошнит от всего. Вот скажи, что ты чувствуешь, когда думаешь о своих родителях? А что чувствуешь, когда думаешь о том, что они переживают о тебе?              — Я-я-а… да ничего я не думаю, — хмыкает себе под нос Ричард, скрещивая руки на груди. Врёт, знает, что врёт: не только Лололошке, но и себе самому.              — У тебя плохо выходит лгать.              — Я и не стараюсь особо, — Ричарду остаётся только глубоко вздохнуть в очередной раз и вернуться обратно на кровать, садясь рядом с парнем и проминая под собой матрас. — Конечно я волнуюсь о них, они ведь мои родители, даже если у нас натянутые отношения.              Ричарду неприятно думать об этом. Он бы хотел не вспоминать о них, выкинуть из своей жизни раз и навсегда, но это в нём говорит подростковое бунтарство и максимализм, а не настоящие чувства. Он считает себя отвратительным эгоистом, но если подумать, то все люди ими являются, разве нет?              — Когда я переживаю за кого-то, — Лололошка говорит вполголоса, не дожидаясь от Ричарда ответ на второй вопрос, — я стараюсь им помочь чем-то. Чувствую, что я… не знаю. Чем-то занят, хоть что-то делаю, а не сижу просто так. Я чувствую себя полезным.              — Ты можешь быть полезным не геройствуя и не ставя свою жизнь под опасность.              — А когда кто-то беспокоится обо мне, — Лололошка продолжает, будто и не слышит слова Ричарда, — я чувствую себя виноватым за это.              Сейчас парень выглядит так по-человечески.              Его худи всё ещё пахнет сыростью тюремной камеры: Ричард вдыхает этот запах, прижимаясь к парню и положив голову тому на плечо. Физический контакт был ему чужден, но, как странно, рядом с Лололошкой — это то, что не покидало его голову, ещё с самой первой их ночи в этом подобии дома. Прикоснуться к нему, почувствовать его своим телом, провести пальцами по тёплой смуглой коже — настоящей, а не созданной искусственно.       Это оказывается удивительно приятно.              — Я всё равно буду беспокоиться о тебе, — Ричард переходит на шёпот. — Даже если тебе это не нравится. Даже если мне это не нравится тоже. Просто потому, что мне хочется.              Это, думает Ричард, звучит как никогда правдиво и к месту. Он просто говорит то, что сейчас у него на уме, что он сам хочет сказать, не задумываясь о том «как лучше?» и «а стоит ли?». Сколько всего он потерял, не сумев сказать важные слова?              — Странный ты, Ричард, — Лололошка слегка усмехается и успокаивается, расслабляясь в чужих объятиях.              — Все люди странные.              — Я тоже?              — Ты — особенно.              

***

      Сегодня ночью температура впервые опускается ниже нуля градусов по Цельсию. Зима вовсю заявляет о себе, не оставляя и места для надежды на потепление и три долгие месяца людям придётся прятаться за слоями тёплой одежды и бежать скорее домой, где их ожидал горячий чай и уютный плед.       В их доме… отопления не было. Но сейчас Ричарду не холодно, и дело не в подкрашенном кипятке, и не в тёплом одеяле: жар, исходящий от человеческого тела согревает намного лучше. Он чувствует себя не на тридцать шесть и шесть, а на все сорок, если не больше.              У Ричарда голова не на месте. Он всё не мог перестать думать о словах, которые ему сказал Лололошка. «В той реальности у меня тоже есть друзья, Ричард». Да? А что тогда сам Ричард? Разве он не был ему другом? Разве парень был готов так просто оставить его?       Если так подумать, то люди, сами по себе, — существа ничтожные. И каждый из них по-отдельности совсем ничего не стоит. Ричард… тоже человек. Просто человек: самый обычный, и ни в чём он не был лучше других. И на что он только может надеяться, на что расчитывает?              Как он мечтает, чтобы Лололошка не был чёртовым ми-ро-ход-цем: ведь тогда, несомненно, всё было бы легче. Ричард был бы вне себя от счастья, если бы была хоть какая-то возможность остановить его, оставить его здесь, рядом, в этом мире, и даже если он не захочет жить в Хэнфорте, Ричард бы последовал за ним всюду. Это эгоистичное желание поглащало его. С одной стороны Ричард понимает, что всё это — так неправильно. Но с другой…              Он ведь просто боится потерять его.              Именно поэтому сейчас он прижимается к спине Лололошки настолько, что не оставляет и миллиметра расстояния между ними. Обвивает руками крепкое тело, сжимает чуть ли не до треска ребёр — кажется, парню даже дышать стало сложнее. Зато так он точно не ускользнёт, не исчезнет, Ричард полностью контролирует ситуацию; ему хочется в это верить.       Именно поэтому, только поэтому, он повторяет себе, у его действий нет никаких иных причин.              У Лололошки горячая и местами грубая кожа: кончиками пальцев Ричард чувствует мозоли, почти зажившие ранки и россыпь мелких родинок по всему телу. Как интересно, он никогда их не видел глазами, зато может увидеть так — прикосновениями, а воображение уже само дорисовывает желаемую картину. Особенно если закрыть глаза и провести здесь, да, чуть ниже, а потом вновь вернуться наверх… У Ричарда, к его собственному удивлению, очень бурная фантазия.       Впервые за долгое время, мысли Ричарда переключаются с тревоги и паранойи на что-то совершенно противоположное, и это дурманит, заставляет его зрачки расшириться, а дыхание участиться. И, чёрт, ему кажется, или в комнате стало намного жарче?              Парень подле него ворочается, вытаскивает ноги из-под одеяла, и недовольно говорит что-то вроде: «Ты мне прямо в шею дышишь». Но руки Ричарда он либо не замечает, либо оказывается не против того, как они сейчас расположились на его теле.       Для Ричарда это всё впервые. Это «впервые» длится уже практически месяц, а он всё никак не может привыкнуть; к близости, к тому, что делит своё ложе с кем-то, к тому, как и что этот «кто-то» заставляет его чувствовать: и плохое, и хорошее. И к такой эмоциональной нагрузке тоже не привык — это всё было слишком.              Но, в конце концов, он — простой человек, и кто он такой, чтобы отказываться от мирских соблазнов?              Ричард никогда не пил, не употреблял наркотики — был почти прилежным сыном, но он мог бы сравнить то, что испытывает сейчас, с опьянением. Причины для этих ощущений разные, да только итог один: все проблемы отходят далеко на задний план, думать хочется как можно меньше, а действовать — больше. Вот только он и понятия не имеет что и как ему стоит делать, и если то, что он уже сделал, было уместно.       Если его всё ещё не оттолкнули и не выгнали прочь на мороз — значит что-то, всё-таки, он делает правильно.              — Что у тебя на уме, Ричард? — недовольно выдыхает Лололошка, когда к нему уже просто откровенно лезут, даже не пытаясь замаскировать свои действия.              У Ричарда на уме очень многое. Работа, конечно. Остров и искусственный Хэнфорт, который они оставили позади. Его родители и любимый пёс Чарли. И много чего ещё, но сейчас самым главным являлся…              — Ты.              Он привстаёт, давая возможность Лололошке перевернуться на спину и посмотреть на него, вопросительно изогнув бровь. Молчит. Ричард молчит тоже. Пауза, от которой раньше он бы чувствовал себя не в своей тарелке, сейчас его вполне устраивает.       И всё же, он наклоняется ниже, всматривается в ярко-голубые глаза, прикрытые слегка подрагивающими ресницами. Парень не двигается и не отталкивает его, когда Ричард соприкасается их лбами и шумно выдыхает. Их первый поцелуй до ужаса неловкий — у Ричарда опыта почти не было, а у Лололошки, если и был, то его напрочь стёрла амнезия. Губы парня обветрены, покрыты мелкими ранками, и Ричард добавляет пару новых. А потом тихо шипит, когда Лололошка проделывает с ним тоже самое.              — Ты не представляешь, сколько шуток от Дилана тебя ждёт, — Лололошка под ним усмехается, в его глазах пляшут чёртики, а на покрасневших губах играет самодовольная ухмылка.              — Это ты не представляешь себе, — Ричард ставит руки по обе стороны от головы парня. Это так, на всякий случай, чтобы и не вздумал сбегать, — насколько мне всё равно на его мнение. Особенно сейчас.              — Конечно.              Ричард не собирается больше слушать его. Он целует парня снова, на этот раз уже глубже, пробуя границы дозволенного. Ричард бросает быстрый взгляд на телефон, лежащий на тумбе, и старается больше о нём не думать. Смотрит за тем, как моргнув пару раз, Лололошка закрывает глаза и повторяет за ним. Чужие длинные пальцы зарываются в его волосы, слегка оттягивая, путая между собой.       Он не дышит с добрых две минуты, но Ричард этого не замечает, когда проводит языком по губам и нёбу, будто пытается попробовать на вкус. Он жалеет, что никогда не решался заходить с автоматонами настолько далеко — уверен, что сейчас наслаждался бы тем, насколько эти ощущения с живым человеком отличались.              Он отстраняется, когда Лололошка тянет его слишком сильно, и Ричарду приходится убрать его руку из своих волосы, прижимая ту к матрасу. «Держи её здесь»: он говорит одним взглядом, и парень, точно поняв его, кивает. Ричард губами прикасается к его шее, останавливается на пару мгновений, чувствуя, как быстро-быстро бьется жилка. Внезапная мысль заставляет его оставить это занятие и приложиться головой к груди парня, где, точно также, он слышит быстро-быстро бьеющееся сердце.       У автоматонов ведь… его нет. И пульса тоже нет. Казалось бы, всего одна деталь, но как много она значит для Ричарда.              В связи с наступающими холодами, спать им приходилось в одежде, и лишнее время, которое Ричард сейчас тратит на то, чтобы от неё избавится, его раздражает. Любимая зелёная кофта вместе с одеялом и худи Лололошки, с которым тот расправился самостоятельно, летит прочь на пол — чистота беспокоит их обоих сейчас меньше всего.       У Лололошки крепкое тело, так изящно изгибающееся под его руками, пускай и движения его совсем неумелые, и ориентироваться приходилось на какие-то внутренние ощущения. Инстинкты, может? Люди ведь — те же животные, только себя осознавшие.              Парень без дела не лежит: изучает каждую частичку тела, до которой может дотянуться. Может, думается Ричарду, тому просто не хватало настоящего человеческого контакта, а может, и эта мысль ему нравится больше, его интересует именно он — сам Ричард.       Когда Лололошка проводит по выпирающему хребту, то у Ричарда мурашки по коже, и хочется изогнуться, прижимаясь к ладони сильнее. Это раззадоривает, провоцирует на всё более смелые действия: провести мокрую дорожку от кадыка к рёбрам, и сжать в руках чужие запястья, пока на тех не останется красного следа. Чтобы все видели.       Они мокро целуются ещё пару раз, пока Ричард оглаживает чужие бока и бёдра, но в какой-то момент Лололошке надоедает это и он резко меняет позу, оказываясь на коленях у потрясённого парня. Ричард тяжело дышит и никак не может сфокусировать своё зрение смотря наверх, где на него, точно также, глядят голубые глаза.              — Помнишь, — Лололошка говорит, отдышавшись, — ты спрашивал, почему мне не плевать на твоё мнение?              — Ты действительно, — Ричард щурится, крепко держа парня за бёдра и придвигая ближе к себе, — хочешь поговорить об этом сейчас?              Парень хитро улыбается, наклоняясь к нему. Волнистые волосы слушаются гравитацию и падают вниз, словно закрывая их от остального мира              — Потому что мне важно что ты думаешь обо мне, Ричард.              Ричард никак этого не ожидал. Не мог даже предсказать, ложась в кровать этим вечером, что сейчас будет отчаянно вбиваться в такое родное и податливое тело, выбивая из парня стон за стоном. И когда тот пытается прикрыть свой рот рукой, то Ричард лишь вновь прижимает ту к постели, не позволяя ему это сделать. Потому что эти звуки — одни из самых прекрасных, что Ричард когда-либо слышал. И потому что Дилан. Слушай это тоже, чертова железяка.       Его пальцы обхватывают член парня у основания, заставляя того подавиться собственным вздохом. Ричард слышит сбивчевое «нет», «стой», «Ричард, погоди», но он не собирается его слушать, подстраивая движения ладонью под темп толчков.              И позже, когда они будут вместе лежать на кровати, пытаясь отдышаться, Лололошка обязательно пожалуется, что Ричард, чёрт возьми, никогда его не слушает. Ему не останется ничего, кроме как хмыкнуть, прижимая парня к груди и увлекая в очередной поцелуй. Слушает, конечно, только его и слушает.              

* * *

      Конец декабря одаряет их мягким снегом и вполне терпимой температурой. Звуки прибоя и крики чаек доносятся до него сразу же, стоит Ричарду ступить со ступенек автобуса. Ему точно стоит получить права, но пока у него есть Лололошка — и этого было более, чем достаточно.       Он находит его по близи: стоящего на деревянном причале и смотрящего вдаль на уходящее за горизонт синее море. Его клетчатый шарф развевается на ветру, вторя слегка отросшим волнистым волосам, заставляя Ричард недовольно хмыкнуть.              — Говорил же тебе, носи шапку. Я не буду тебя лечить, если ты подхватишь менингит.              — Будешь, — спокойно отвечает ему Лололошка. Ричард согласно кивает: конечно будет.              Он занимает уже привычное место: обнимает его сзади, устраивая свою голову на чужом плече. Пальцы парня ложатся поверх ладони Ричарда и аккуратно поглаживают ту.              — Интересно…              — Что? — спрашивает Ричард, так и не подняв глаз.              — Что будет с островом? Думаешь, его восстановят? Или оставят прям так? Как напоминание всем тем, что захочет повторить нечто такое в будущем.              Ричард пожимает плечами. У него нет на это ответа, да и если честно…              — Что бы с ним не было — это уже не моё дело. И не твоё тоже.              Потому что это действительно было так. Ричарда больше не беспокоят вопросы автоматонов, крупных корпораций и всех тех, кто контролировал его жизнь раньше.       Потому что Ричард — человек. Быть человеком, на самом деле, так просто. Быть человеком — это ощущать и чувствовать.

      Переживать. Любить. Жить.