Командир (2025 remake)

Перестал, и снова сыпет снег.

Для тебя и для меня, для всех.

      Леонову иногда снится космос. Снится голубая планета, Кавказский хребет, извилистая полоска Волги, укрытые густыми облаками материки, красные на рассвете звёзды. Бледнолицая Луна. Длинный фал, тянущийся от их корабля. Они летят по чёрному полотну, усыпанному алмазами. Они тоже — Алмазы. Самый крепкий минерал из всех существующих. Какой же прекрасный позывной. Леонов безумно гордится им.       Ещё снится отдалённый Пашин голос.       — Лёша, марш в шлюз!       Волнуется. Лёша ещё не нагулялся, но и по командиру уже соскучился. Да и может ли он его ослушаться? Кого-кого, но не его. Даже во сне он всё равно послушно возвращается, не разгуливая по космосу дольше, хоть и хочется.       Вчера мела пурга. А ночью тучи ушли и появились звёзды. Утром морозное солнце заглянуло в окно и коснулось лица спящего Леонова. Он проснулся и долго лежал в кровати, думая о своих снах и марте шестьдесят пятого. Чуть не забыл, что нужно идти на работу.       — Паш… А вот если бы я не вернулся? — голос его звучал приглушённо, когда он это спрашивал, будто бы кто-то посторонний может услышать. — Если бы я не зашёл в шлюз? Ну, я не про потерю сознания… Что бы ты делал?       Они лежали тогда ночью в тайге, в бревенчатом домике, который им наскоро сделала пришедшая спасательная группа. Лежали вдвоём на матрасе, кутались, во что могли. И на удивление было даже тепло. Лёша вообще не был уверен, что стоило это спрашивать, донимать и без того натерпевшегося командира. И, тем не менее, Беляев практически сразу уверенно даёт ответ:       — Я бы тоже не вернулся.       Паша лежал на спине, смотрел в потолок, а Лёша лежал рядом на боку, положив руку под голову, и внимательно, с нежностью рассматривал в темноте очертания его лица.       — Но… — Леонов хотел было возразить, но командир не дал ему.       — Я бы разгерметизировал корабль, я бы сам себя разгерметизировал. Я бы без тебя никогда не вернулся, Лёш. Я не могу.       В этот момент они уже смотрели друг другу в глаза. Голос его звучал так тихо на половине голубого шара, погружённого во мрак, абсолютно беззвучно во всей Вселенной… Но так громко резонировал в голове Леонова, что он поверил. Он всегда ему верил.       Что ему вся Вселенная, когда его командир гораздо глубже, гораздо обширнее неё, и лететь в её просторы хочется лишь с ним.       Когда Леонов встал с постели, он понял, что уже опаздывает. Паша, должно быть, как обычно пришёл на работу пораньше. Но частенько они утром выходили вместе, жили ведь в одном доме. Только Пашин кабинет был закрыт. Такого ещё не бывало, чтобы в это время его не было на работе. Какая-то смутная тревога закралась к Лёше в сердце. Он взял ключ от кабинета и оттуда позвонил Беляевым домой. Тишина.       — Не нужна мне эта Луна без тебя.       Леонов был в смятении, когда Пашу отстранили от подготовки к лунной программе.       Ещё до полёта Лёша иногда донимал его своими мечтами о Луне. В тайне мечтал, чтобы они вдвоём полетели покорять земной спутник. Во снах бледная Луна улыбалась ему, он рассматривал её кратеры, тени, моря, долины, и эти фантастические сны о лунных дорогах потом появлялись в его картинах. Беляеву всегда нравились его работы, он очень их хвалил. Ему казалось невероятным то, как Лёша мог воспроизвести что угодно на бумаге или холсте, будь это что-то реальное или его фантазии. Эти фантазии он часто слушал и на словах. Беляев не сознавался, но без Лёшиных мечтаний он уже не мог представить себя самого, столько жизни они в него вдыхали, столько надежды. Лёша громко заявлял о том, что они обязательно снова полетят вместе, Беляев же больше отмалчивался. Но ему хотелось верить этим амбициям…       Уже через полтора года после полёта Беляев готовился по программе станций Алмаз, снова был командиром, но был командиром группы. И Лёши в ней не было. Для Лёши была припасена лунная программа. И получилось, как только она появилась, забрать Беляева со станций в лунную группу. Станций, носящих их позывные… Радости не было предела, Леонов мечтал об этом! Мечтал готовиться с Пашей на Луну, вместе отправиться к ней, облететь, а то и высадиться на её поверхности, снова вместе, снова с ним… Ведь он, сразу как увидел Беляева в далёком шестидесятом, когда их взгляды впервые пересеклись, понял, что готов отправиться с ним хоть в разведку на край света. И доверить ему свою жизнь. Так и получилось… Но недолго играл оркестр. Беляева уже через два месяца отстранили от программы после медкомиссии.       Мечты Леонова смыло сильной волной прибоя, созданного Луной, словно замки из песка, что они строили вместе для маленькой Наташи Попович на черноморских побережьях в шестьдесят первом…       Если бы был жив Королёв, он не дал бы их разлучить.       — Лёша, — внимание Леонова привлекает голос и сильная рука Паши, сжавшая его ладонь. Беляев посмотрел ему в глаза так пронзительно, что тот замер и готов был захлебнуться уже в его тихоокеанских волнах. — Пожалуйста, не отступай, готовься. Я очень хочу, чтобы ты полетел к Луне. Я всё равно буду рядом, обещаю.       Лёша смотрит на него с надеждой и глубочайшим доверием. Кто бы что ни говорил, что бы ни происходило, он всегда считает Пашу своим командиром. Хоть формально он давно не его командир.       И командира он ослушаться не смеет.       Леонов, погружённый в свои мысли, на ватных ногах шёл по коридору. Он на зубок знал расписание Беляева, и был уверен, что он должен быть у себя. На его пути, как гром среди ясного неба, появился Каманин с тревожной новостью:       — Беляева утром увезли в госпиталь.       Гром среди ясного неба.       — Как… Почему? — всё, что смог выдавить из себя дрогнувшим голосом Леонов.       Каманин лишь смог развести руками.       — Мне доложат — я вам сообщу.       У Леонова по-прежнему лунная программа. По-прежнему занятия, тренировки. Только все его мысли сводятся к одному, и думать больше ни о чём не может. Что могло случиться?       Луна тем вечером светила совершенно по-другому. Леонов не мог понять, что изменилось: то ли она стала тусклее, то ли грустнее, то ли смотрела на него с издёвкой. Он стоял посреди аллеи, от его дыхания на морозе стелился пар. Он стоял, задрав голову. Они с Луной смотрели друг на друга. Какая-то неприятная горечь была на сердце, одиноко выгрызавшая в нём дыру, и он всё не решался пойти домой. Когда всё-таки пошёл, то сначала заглянул к Тане в квартиру. Она была сама не своя, бледная, и всё бездумно суетилась по кухне. От неё Лёша и узнал, что Паше диагностировали запущенную язву двенадцатиперстной кишки. Где-то поутру ему стало совсем худо. У Леонова самого что-то заныло в солнечном сплетении, от этой неизвестной ему тревоги. Совсем недавно, в октябре, из-за такой же язвы после медкомиссии списали их товарища, Пашиного дублёра на втором Восходе Диму Заикина. И всё-таки, Дима сейчас на ногах. А Паша где-то там, совсем один среди врачей. С камнем на душе он обнял Таню на прощание, поднялся к себе домой, поужинал и лёг спать. Снов не было — одна чернота.       После отстранения Беляева от лунной программы началась какая-то чёрная полоса. Через месяц после этого в своём втором полёте погиб их добрый и незаменимый друг Володя Комаров. Оправиться от этого было тяжело, особенно вечно молчащему о своих переживаниях Беляеву, кому Володя стал первым другом в отряде космонавтов, при этом он ещё и волновался о своём отстранении. Но он всё ещё был в отряде, и смутно мечтал вернуться к подготовке. Вернуться к Лёше. Очередным переживанием стало то, что вскоре в лунной группе сформировали экипажи на облёт Луны. Олег Макаров стал новым напарником Леонова, причём Леонов — командир.       — Какой из меня командир, Паш?.. — Лёша пуще прежнего сокрушался об этом всём в кабинете у Беляева. Тот, сидя за столом, опустил глаза в список группы.       — Лёша, это твой шанс, — тихо отвечает он.       — Ну какой ещё шанс? — Леонов всплеснул руками. Горько было наблюдать то, как его неизменный командир, лицо которого всегда было спокойно, но глаза говорили о глубоком сожалении, сейчас покорно, кому-то стоящему выше, отдавал Лёшу в другой экипаж. — Я сейчас не с ними должен быть… Совсем не так.       Лёша очень любил Беляевскую дачу. Любил лес, речку, яблоньки, сирень на участке, спелую клубнику за теплицей. Любил копающегося в грядках Пашу — в эти моменты он ощущался иначе, просто и открыто, нежели на работе. Любил крыльцо у дома. С него Луна выглядела совершенно по-другому. В руках — стакан чая, на ступеньку ниже сидит Паша. Оба смотрят в небо, откуда Луна светила им ярко и приветливо. Они тогда ещё не слетали, даже не были в одном экипаже. Но Лёша уже знал, что для полёта к звёздам из всех своих друзей он назвал бы Пашино имя. Луна ласкала Пашины карие глаза, блестела в волосах, и Лёше очень жаль, что он тогда не видел его выражения лица. Луна тогда светила им ярко и приветливо. Она звала их к себе. А в последнее время только насмехалась и казалась дальше, чем обычно.       — Лёша, — тихо зовёт Беляев и встаёт из-за стола, подходит к нему, кладёт руки на плечи. — Если ты сможешь, слетай к Луне. А ты сможешь. И прекрасным командиром стать ты тоже сможешь.       Глаза Лёши сияли кристально-чистым голубым цветом. Он, исподлобья вглядываясь в лицо Беляева, будто пытался найти в нём ответы на всё. Казалось даже, что они все есть в его глазах, осталось только Лёше их расшифровать.       — Ты мой командир, — с какой-то детской обидой в голосе, почти шёпотом, позабыв дышать, отвечает он.       Беляев в ответ лишь едва заметно печально улыбнулся, аккуратно взял в ладони его лицо и прижался губами к его тёплому лбу.       Это сухое касание губ для Лёши было наравне с благословением. И всё, что он мог, — судорожно схватиться за его запястья, чтобы этот момент не закончился раньше положенного.       Командир велел готовиться, и Леонов будет покорно выполнять.       Леонову получилось побывать в госпитале имени Бурденко только вечером следующего дня, когда Беляеву сделали операцию. С тревогой он шёл по коридору к его палате, не зная, чего ожидать. Видеть Пашу на больничной койке было тяжело. И это совсем не так, как он лежал со сломанной ногой. Но ведь тогда он не сдавался, разве отступит сейчас? Нет, это совсем не в характере Беляева.       Он лежал, закрыв глаза, под одеялом его грудь тяжело вздымалась. Леонов, сняв фуражку, тихо прошёл к его койке и присел рядом.       — Паша…       Он не открывал глаза, дышал тихо. Лёша чувствовал, как отчаянно колотится собственное сердце, когда он смотрел на Пашу. Потом он положил руку на его лоб. Почувствовав это, Беляев вдруг приоткрыл тяжёлые веки.       — Паша… Я тебя потерял.       — Я здесь, — сорвался хриплый шёпот с его губ. Силы нашлись даже поднять руку и протянуть её Лёше. Леонов крепко сжал его ладонь и мысленно поклялся больше не отпускать.       — Ты меня так не пугай, — выдохнув, произнёс Лёша и склонился, прислонившись к нему лбом. От Паши веяло жаром, видно температурил, но выглядел так храбро, хоть и беззащитно. Вот это в его характере. Леонов долго донимать его не стал, молча сидел рядом, пока тот не погрузился в сон.       Отдельным удовольствием для Леонова было смотреть, как Паша спит. Этот образ всегда навевал спокойствие и умиротворение, во сне лицо командира было безмятежным и расслабленным. В последний год он частенько не высыпался. Лёша иногда заходил к нему в кабинет днём, читал документацию, сидя на его диване, а Беляев в обеденный час возвращался, еле стоя на ногах, со вздохом снимал китель и ложился на диван, кладя голову ему на колени.       — Сил нет, подремлю чуть-чуть. Ты не против?       — Никак нет, — улыбался Лёша с щемящим чувством в груди. Тогда Беляев кивал и с просьбой «разбудить через полчасика» безмятежно засыпал.       Лёша замирал на месте, не смея шелохнуться и молясь, чтобы в этот короткий промежуток времени Пашиного спокойствия никому не взбрело в голову позвонить или постучать в дверь, при этом разбудив его. Он сам откладывал все бумаги и сидел без движения всё время, пока тот отдыхал, смотрел на него. Укрыть его было нечем, Лёша только клал руку ему на плечо, словно чуть закрыв от остального мира. И естественно давал ему спать дольше, чем полчаса. Хотел, чтобы он отдохнул больше, насколько это возможно. Позднее Леонов притащил в кабинет к Беляеву плед и хранил его под боком, пока работал.       Лёше Беляев так и не сознался, что тоже частенько наблюдал за ним, пока тот спит. Это когда-то спасло его, накануне перед их полётом, когда Беляева очередной раз хотели отстранить из-за экстрасистолы, появившейся на кардиограмме. Ночью перед повторной проверкой он долго не спал, переживал и молча наблюдал, как тихо сопит Лёша на соседней кровати, и в голове становилось тише. Утром его кардиограмма была идеальной.       Долго и тревожно тянулись пасмурные дни без солнца в ожидании новостей о Пашином здоровье. Близился Новый год. На смену приходило новое десятилетие. Только никакого торжественного, праздничного духа у Леонова не было. Небо было серое, тусклое, безрадостное. Он сам регулярно по вечерам навещал Беляева, но каждый день ничего утешительного от хирурга Вишневского не слышал.       Леонов, может, и был хорошим командиром, но то, что в его роли он стал строгим и требовательным, — это точно. Макаров старался уживаться с ним, но давалось это тяжело. Леонов никого не щадил. Так или иначе, пример он брал с Беляева и старался ему соответствовать, но всё-таки… Он сам не Паша. И они все — тоже не Паша. Никто его не сможет заменить.       В итоге было решено поменять Леонова и Макарова местами — Макарова сделать командиром. У Беляева в это время болело сердце за Лёшу, а Макарову он просто не завидовал. Не нужно быть сверхдогадливым, чтобы догадаться, что Леонов не будет особо послушным, что обуздать его характер не так-то просто. Беляев сам порой удивлялся, как у него получилось совладать с этой силой, что Лёша слушался его беспрекословно. Но и отношения между ними были совершенно другие. Это всё тянулось с самого зачисления в отряд, когда они стали инструкторами на Востоках у первой Шестёрки. Они сработались естественным путём, не под чьим-то давлением. Их экипаж сложился сам собой, и когда его официально назначили, их отношения были уже весьма близкими, тесными… доверительными. Беляев старше на девять лет, спокойный, рассудительный. Леонов… безумно его ценил и уважал. Даже несмотря на свой порыв — делать, а потом думать. Он делал, а Беляев думал. И в любой момент мог его придержать, остановить, успокоить. Лёша его не просто слушал — слышал. Пока у всех были замечания и претензии, всё то же самое у Беляева к нему было советами, наставлениями, поддержкой. Их союз крепчал на протяжении почти десятка лет, и так разлучить их насильно было большим ударом. Снова с кем-то срабатываться было тяжело, когда у Леонова Паша всё ещё его командир, пусть даже и не формально.       Следующим ударом стала гибель Юры Гагарина. Беляев узнал об этом первый. Леонов расследовал дело гибели своего близкого друга. Это было тяжело. Но они по-прежнему оставались друг у друга.       — Ты вообще понимаешь, что значит «командир»? — допытывался Макаров после очередного спора с Леоновым. — Кто это для тебя? Или это шутки всё?       — Понимаю, в отличие от многих, — фыркнул в ответ тот. — Экипаж — это семья. Командир, в первую очередь, — её глава.       — Ну и семейка, выходит, — Олег лишь качает головой. — Так не пойдёт, Алексей.       Луна с небес будто бы вздыхала и качала головой. Единственная надежда оставалась лишь на то, что Беляев всё-таки пойдёт на медкомиссию, докажет всем, что он ещё может полететь, и вернётся к Лёше.       Леонов ему ничего не отвечает — командир у него навсегда останется один.       После этих напряжённых тренировок он возвращался к Паше, садился на диван в его кабинете и молча прижимался к командиру, утыкаясь ему в плечо. Беляев всё и так понимал без слов.       — Не раскисай, Алмаз, — тихо говорит он, бережно приглаживая буйные светлые волосы Лёши. — Я всё ещё здесь. Даже когда ты полетишь, ты будешь меня слышать.       Алмаз — самый крепкий минерал. Его так просто не сломаешь, не расколешь. Они выбрали позывной под стать себе — один крепкий несгибаемый экипаж. Беляев таким и виделся: благородным, прочным, волевым, природной огранки, обтёсанным только самой жизнью. Лёша хотел навсегда остаться с ним Алмазом и не думать о том, что для другого экипажа нужно снова выбирать позывной. А тем более делить с кем-то, кроме Паши, свой прежний. Они — Алмазы. Их не разделить.       В праздничные дни висела мрачная тяжёлая снежная туча над головой — Паше всё хуже. Накануне Нового года Вишневский снова сделал ему операцию. Слова звучали всё страшнее: перитонит. Пашу истерзала болезнь и скальпель в попытке спасти. Таня возвращалась из госпиталя и говорила, что он бредит, никого не узнаёт. Даже её не узнал. Она прятала слёзный взгляд и разворачивалась к Лёше спиной, уходя, чтобы не видел её. Леонов просидел все праздники тихо, старался погружаться в работу, сидел один за документами, почти не показывался. Только ждал звонков Каманина, которому регулярно сообщали Пашино состояние.       Сны были спутанные, скомканные, тёмные. Не то чёрный далёкий космос без солнца, корабля и звёзд, не то снежная пурга в тайге, а он сбился с пути, и не находит дороги. Пурга усиливалась, и он оставался где-то в ней, проглоченный и потерянный.       В самом начале января он снова поехал в госпиталь, и вдруг там его обрадовали: Беляев ночью хорошо спал и самостоятельно поел. Хоть какие-то признаки улучшения, но они вселили большое зерно надежды в душе Леонова, который каждый день сидел как на пороховой бочке в глубоком страхе. Он даже думать не хотел о чём-то, что может быть хуже, не осмеливался. Хватило по горло уже Главного, Юры и Володи. Эту глубокую дыру в сердце закрывал своими широкими вольными плечами Паша.       Когда Леонов появился у него в палате, Беляев бодрствовал и на его лице читалась радость от Лёшиного визита.       — Как ты себя чувствуешь? — Леонов не сумел сдержать улыбки, садясь у его койки.       — Уже лучше, Лёш, — голос его был чуть слабоват, но глаза были светлые, смотрели на Лёшу ясно и нежно. Леонов склонился к нему, приобняв, как смог.       — Ты помнишь книжку, которую я тебе в госпиталь с ногой принёс?       — «Повесть о настоящем человеке»? Как же. Я с собой её взял.       Лёша улыбнулся.       — Так вот. Твоё командирское кресло заждалось тебя, — вполголоса произнёс он, разглядывая Пашу совсем вблизи. Костяшками пальцев он невесомо провёл по его виску, сдвигая прилипшую прядь волос в сторону, и так и замер с ладонью у его лица. — А то я один работаю, скучно мне совсем.       — Скучаешь по временам, когда Макарова донимал? — Беляев даже снизошёл пустить шутку и тихо усмехнулся.       Леонов только хмыкнул в ответ, поведя уголком губ.       — Да знаешь, как-то не особо.       — Даже не знаю, Лёша, как же мы с тобой сработаемся? С тобой же, говорят, работать невозможно.       Оба тихо засмеялись. Лёшу порадовало, что у Паши есть силы шутить. Он смотрел на него, и даже тогда, в лавине его тяжёлой болезни, не оставлял надежды снова рука об руку штурмовать с ним просторы космоса. Он тихо вздохнул.       — Я по тебе скучаю, Паша.       В конце концов, в лунной программе Леонова сняли с экипажа. Макарова отдали Валере Быковскому. А Лёша остался один. В итоге Луна оставила их далеко позади. Американцы высадились на неё летом шестьдесят девятого, а затем ещё несколько раз. Лунная программа всё ещё держалась, но сама Луна уже давно не улыбалась Лёше, отвернувшись к нему тёмной стороной. Амбиции с треском развалились, так и оставшись амбициями на Земле.       А после короткого улучшения Беляеву резко стало хуже. В Центре подготовки стало непривычно тише. Будто затишье перед бурей. Все чего-то напряжённо ждали. Кто — новостей о лунной программе. А кто — новостей из госпиталя. Леонов стоял и задумчиво смотрел в окно в пустующем кабинете Беляева. Шагов в коридоре не было слышно. Все уже к вечеру разбредались домой. Паша где-то в госпитале медленно умирал. Восьмого января лунную программу окончательно закрыли.

      Следующим поздним вечером выброшенный на берег в одиночестве, без программы, без опоры, без амбиций и надежд Леонов снова ехал в госпиталь. Небо заволокло совсем, сверху на него смотрела чёрная непроглядная пелена. Луна пропала. Нет её больше. На шинель падали хлопья снега, похожие на пепел. На душе было совсем пусто, словно он стоял перед пропастью, и скоро туда сорвётся. На обрезе шлюза перед шагом в космическую пропасть было не столько страшно. Там в тишине космоса звучал голос командира. Пашин голос. Леонов всё равно из раза в раз, что бы ни произошло, в первую очередь шёл к нему, зная, что там его поймут. Что бы ни произошло.       Столь позднему появлению Леонова в госпитале никто не удивился, не возразил. Его молча пустили к Беляеву, не давая никаких комментариев вслед. Свет в палате не горел. Он тихо присел у его койки и сложил локти на край, вновь вглядываясь в Пашино лицо, будто в первый раз. Или будто в последний. Глаза закрыты, грудь медленно и редко вздымалась. Говорят, что он сегодня почти и не просыпался. Леонов аккуратно коснулся пальцами его щеки, положив голову на свою руку и не зная даже, боится ли он его разбудить или наоборот хочет, чтобы он проснулся.       — Паша… — шепчет Лёша, проводя по его лицу извилистую линию от уголка глаза до подбородка. Под рёбрами у него что-то болело, ныло, как после тупого удара. — Луны больше нет. Вчера программу закрыли. Всё… Прости, что не слетали… Намучился, миленький, почти три недели ты здесь…       Лёша всегда с придыханием и трепетом произносил его имя. Оно звучало так властно, широко, громко — Павел. И совсем нежно, с любовью — Паша. Но голос его дрожал, в горле стоял ком. Необъяснимая и безутешная горечь накатила на него. Они столько прошли, столько потеряли за последнее время, но лучшее, что случилось в эти годы космического штурма — они появились друг у друга. И до сих пор были вместе, несмотря на метель, устилавшую будущие космические дороги. Паша был его светом в непроглядной ночи последних лет. И этот свет потухал прямо на Лёшиных глазах.       — Ты устал, — Лёша тихо шмыгает носом и робко кладёт руку ему на плечо, как в прежние минуты спокойного дневного сна Паши. — Пойдём домой, пожалуйста… Ты очень мне нужен.       Последние слова были своеобразным Леоновским «люблю». И его единственной просьбой в ту минуту глубокого отчаяния. У него и так отняли почти всё: Главного, друзей, Луну… А теперь и его командир, его светлый проводник в темноте с мудрыми карими глазами, в которых отражалась вся Вселенная, гас и отдалялся, подобно Луне… И Лёша просил всё на свете, чтобы только его не забрали.       Леонов больше не смог на него смотреть, спрятал лицо в изгибе локтя, почувствовав, как намокают глаза, ком в горле подкатывает всё выше. Он только наощупь нашёл Пашину руку и крепко сжал её.       И тут почувствовал слабый ответ. Он тоже сжимал Лёшину ладонь.       — Лёня… Не уходи.       Это прозвучало так тихо, что Лёша сперва не поверил, что на самом деле услышал. Он поднял голову — Паша не открывал глаза. Только его сухие потрескавшиеся губы были чуть разомкнуты. Он дышал редко и глубоко.       Так Лёшу называли только в детстве… А потом — только Паша, и только в самые тихие и откровенные моменты наедине. Леонов больше не выдерживал, у него вырвался нервный смешок на грани с подступившими слезами, дышать становилось почти невозможно, а он уткнулся лицом в Пашину подушку и всхлипнул. Он уже где-то на грани с реальностью понимал, что Паша только на миг вернулся к нему. Попрощаться.       Медленно наступала ночь, в почти вакуумной тишине выл ветер в окнах, мела метель, а Леонов, как и пообещал, не уходил, даже не шевелился и держал его за руку, считая каждый его вдох. Надеялся, что так уходить будет не так страшно, не так больно. Разве он может ослушаться командира?       Лишь один раз зашла медсестра, молча забрала капельницу, не стала прогонять Леонова и вновь оставила их одних. Лёша даже не шелохнулся. В голове было очень пусто и звонко, что-то назойливо гудело на фоне, а он всё слушал, как Паша дышит. Всё реже и реже.

Снег то шёл, то прекращался, бился в окна, разбивался, Он то плакал, то смеялся, улыбался-улыбался. Попрощался…

      …И снова снег пошёл.       Паша ушёл после полуночи.       Ушёл так тихо, что эха его шагов не было слышно во всей Вселенной. Ушёл в такой оглушающей тишине, что звенело в ушах. Но это был самый громкий звук, окруживший Лёшу со всех сторон. Он забрал с собой его последний выдох, лишь мельком посмотрев на часы. И всё равно не отпускал его ладонь, уткнувшись в намокшую подушку. Может быть, теперь Луна примет его.       Кабинет теперь казался совсем пустым. Леонов был здесь с самого утра, как только рассвело, долго неподвижно стоял у окна, смотрел на серое небо, роняющее снег. Телефон не звонил. На столе порядок. На диване лежал Лёшин плед. Под окном виднелся заметённый снегом холмик, — клумба, сделанная Лёшей. В тихом до этого коридоре послышалось множество шагов, следом раздался стук в дверь и щелчок. Какое-то шевеление, шорохи, негромкий топот. Леонов не оборачивался, чувствовал эти взгляды спиной. Он никого не ждал, но прекрасно понимал, зачем к нему согнали весь отряд. Когда шорохи стихли, он отошёл от окна и встал за столом, окинув взглядом своих товарищей.       — Друзья! — начал он, но голос предательски дрогнул, потому говорил негромко и сдавленно, — Сегодня в ноль часов тридцать минут умер Павел Беляев. Нет больше Паши…       На шею словно накинули петлю и сдавили с новой силой, что дышать стало невозможно. Он опустил голову и снова отвернулся к окну в повисшей скорбной тишине. Веяло холодом. Здесь было неуютно, как и на всей Земле. Лёша почувствовал катящуюся слезу и украдкой смахнул её, а затем замер, прижав к щеке ладонь. Небо печально смотрело на него, не находя, как утешить.       — Почему ты бы не вернулся? — всё-таки прозвучал в тишине Лёшин вопрос. Они теперь смотрели друг другу в глаза, ютясь на том же самом маленьком матрасике в ночной тайге, на маленьком голубом шаре, несущемся по просторам Вселенной… И всё-таки, она была в глазах командира.       — Ну как же… Как бы я вернулся… без тебя? Командир так не поступает, — Пашин голос звучал твёрдо, но так тихо и ласково, что сердце невольно сжималось, когда командир проницательно смотрел в голубые Лёшины глаза. Беляев переворачивается на бок и ладонью с трепетом накрывает его щёку, проводя по ней подушечкой большого пальца. Лёша на секунду перестаёт дышать. — Как бы я был без тебя, Лёня?       Они были столь малы, столь незначительны в одном из уголков огромной и бескрайней Вселенной… Но всё равно она помещалась в бревенчатом домике, на этом матрасике и где-то в их сердцах.

Потерялся я,

Прекратился бег…

Перестал,

и снова

сыпет

снег.