Послевкусие

Тишина.Марлевые занавески слегка покачиваются на ветру, через форточку проникает сквозняк. Холод морозит кожу, забираясь под тонкую пижамную рубашку. Он ждёт его. Ждёт уже столько времени, что уже и не знает, сколько он тут сидит, и появится ли он. А должен. Иначе это можно счесть за чистой воды предательство. Одиночество. Оно пробирает не хуже сильного ветра, не хуже сорокаградусного мороза. Он и Фёдор. Это тандем. Божество и громко смеющийся шут, пытающийся внести в жизнь своего Бога хоть капельку смысла и правдоподобности. Образ Бога его нереален, чувствуется открытая фальшь, но он всё равно свято в него верит. Ведь однажды Фёдор спас его от одиночества. Он не хотел называть своего имени, но Фёдору это и не нужно было. Фёдор знал про него всё, абсолютно всё, и какое-то имя не играло уже никакой роли. Их первая встреча произошла здесь же, на этом старом облупленном подоконнике, в комнате, где со стен попутно с выцветшими обоями слоями слезала штукатурка. Впервые Фёдор появился из ниоткуда, материализовался в воздухе. Светловолосый лишь украдкой взглянул на прибывшего гостя и повернулся к окну. — Уходи. Нет. Кто бы ты ни был, останься. Я устал от одиночества. Тёмная фигура, стоящая посередине комнаты, вздохнула. — Я не могу. — Почему? Ты мешаешь созерцать закат. — Николай, за окном уже давно ночь. Николай вздрогнул. Он уже давно забыл звучание своего имени. Давно он не слышал, как кто-то его произносит... — Кто ты? — Фёдор. Достоевский. Не уходи, Фёдор. Останься. Мне скучно! — Как ты тут оказался, Фёдор Достоевский? — Николай взглянул на фигуру, которая подсела к нему на подоконник. Иссиня-чёрные, давно немытые и сальные волосы отросли до плеч, бледная, освещаемая лишь уличным фонарём, свет льётся в окно, алые глаза. От них веяло пустотой и холодом. — Я не знаю. — А как ты тогда узнал моё имя? — О тебе я знаю всё. Единственная в мире вещь, которую я не могу понять — это моё появление тут. — Может быть, это сон? — в шутку предложил Николай. — Возможно. — А может, лишь последствие таблеток? — И это тоже возможно. Впервые за столько времени Николай с кем-то говорил. Это до мурашек приятно, иметь собеседника в этой холодной комнате. И пусть что он лишь плод твоего больного, одинокого разума. Он исчез так же быстро, как и появился, и с этого дня Николай ждал его. И Фёдор приходил. Всегда. Достоевский был неразговорчив, и иногда даже казался угрюмым, но Коле это никак не мешало. Он упивался своим счастьем. Коля имел честь быть его придворным шутом, ведь наибольшее наслаждение для клоуна — увидеть на лице зрителя улыбку. Улыбнись, ну же! Фёдор стал его опиумом, спасением от одиночества. А сегодня он не пришёл. И это предательство. Пусть даже он и сон, глупое видение, но он был обязан прийти. Неужели его шутки были недостаточно смешные? Николай сидел на подоконнике, и впервые за эту неделю одиночество пожирало его.