Muse

      — Гвен, — он оставил нежный поцелуй на её шее, — я влюбился в тот самый день, когда ты ввалилась в эту квартиру и украла мой покой. — Язык скользнул по соску, и с её губ сорвался тихий стон. — И я ни разу не тосковал по нему, ни разу не хотел остаться наедине. Вот что для меня значит любить — отдать темноволосой дьяволице моё спокойствие и целовать кончики её пальцев, чтобы она никогда не вернула мне его вновь.              Слова Дарена проникали в самое сердце, накладывая пластыри на трещины, рождённые недопониманием и долгой — слишком долгой — разлукой. Его рот совершал...              Нет, не так.              Его губы шептали признания, заставляющие Гвен едва сдерживать слёзы. Руки путешествовали вниз по рёбрам.              Или вверх?              Нет, всё-таки вниз. Он всегда делал именно так...              Руки путешествовали вниз по рёбрам, останавливаясь над каждой родинкой. Дарен помнил её тело лучше своего. Пальцами он проводил линии от одного тёмного пятнышка к другому — рисовал карту к сокровищу, известному лишь ему одному.              Когда ладонь приблизилась к низу живота, Гвен зажмурилась...              А где тогда его лицо? На шее? Нет, он ведь только что облизал её сосок. Боги, а кто оближет сосок мне...              — Чёрт возьми! — Гермиона отталкивает ноутбук с открытым текстовым редактором, со стоном откидывается на постель и закрывает лицо подушкой. Последняя глава, долгожданное воссоединение героев — на этот раз навсегда и навечно, — а её голову словно промыли белилами. Она пишет постельную сцену уже несколько недель, но так и не может выдавить из себя ничего стоящего.              «Недостаточно жарко», — отвечает Гермионе на первый черновой вариант её редактор Падма.              «Читатели всю книгу ждали их секса, и ты предлагаешь им это?» — получает она в голосовом сообщении после сдачи переписанной сцены.              «Гермиона, девушки должны хотеть Дарена, а не жалеть его. У бедняги откуда-то взялась третья рука», — снова мимо.              Завтра в полдень, меньше чем через шестнадцать часов, она должна сдать последнюю часть гексалогии, где главные герои — вышеупомянутый Дарен и его невыносимая соседка Гвен — спустя сотни испытаний и годы разлуки наконец-то получают заслуженный счастливый конец, а на экране ноутбука рябят лишь несколько печальных строк. С момента выхода пятой книги, после оглушительного успеха которой Netflix приобрёл права на экранизацию, прошло слишком много неприятных событий, и она, кажется, совсем разучилась писать что-то, хотя бы немного вписывающееся в рамки «Горячо».              — Ну, как дела? — в спальню без стука вламывается Пэнси. Увидев соседку по квартире в подавленном состоянии, она падает на кровать рядом с ней и едва не сбивает ногой ноутбук. — Не получается?              Игнорируя вопросы, Гермиона сбрасывает подушку с лица и молча окидывает взглядом комнату. Огромный книжный шкаф закрывает мятную стену напротив. Полки заставлены фотографиями с именитыми авторами последнего столетия — Донна Тарт, Стивен Кинг, Хелен Филдинг, Дэниел Киз (его она встретила ещё будучи ребёнком) и многие-многие другие — и символами признания. Автор года. Победительница премии «Вивиан» в номинации «Современный длинный роман». Бестселлер Amazon 2021. Подарки и письма читателей. Договор с компанией Netflix. Постеры её романов, которые радушно отдали ей в Barnes & Noble.              Гермиона окружена доказательствами таланта, подкреплённого долгим и упорным трудом, а глупая сцена жаркой ночи стоит за спиной и готова всадить кол в самое сердце её карьеры. И это предательство заставляет едва не сжаться в комок от собственной беспомощности.              — Не получается. — Услышав, как дрожит голос Гермионы, Пэнси тянется к её руке и мягко поглаживает. — Какой идиот вообще придумал секс?              — То, что в твоей жизни его нет уже год, не делает его бесполезным, — с улыбкой произносит Пэнси. — Тем более, ты ведь как-то описала его до этого. И даже получила что-то вроде Оскара.              Она ударяет по больному — в последний раз Гермионе и правда удалось создать душещипательную постельную сцену перед свадьбой Гвен с другим. Сцену, полную удушающей боли. Полную уродливых чувств — когда люди не знают, как любить правильно, как не причинять друг другу страданий. Как доверить друг другу побитое, измятое сердце. Сердце, подобное которому сейчас стучит у неё в груди. Даже забавно, как пятой книгой Гермиона предсказала свою судьбу — она, как и главная героиня своего романа, осталась по кусочкам собирать себя и новую реальность.              От нахлынувших чувств Гермионе хочется плакать. Нет, рыдать. Швырнуть ноутбук со злосчастным недописанным текстом в стену, одним движением руки смахнуть все награды за горячие сцены, ведь она получила их за описание своей чёртовой половой жизни.              За то, как Драко вдавливал её в ту самую постель, где теперь в позе звезды лежит Пэнси, — так герои её романа впервые занимались любовью в первой книге.              За то, как опустился перед ней на колени у кухонного стола, — Гвен во второй части долго не могла отмыть волосы от муки и желтка, в точности как и сама Гермиона. Тогда она, изнурённая ласками, пыталась возмутиться — попытка провалилась под очередным оргазмом.              За то, как в Италии прижал обнажённой грудью к окну отеля с видом на Пантеон, — так Дарен вбивался в Гвен в продолжении истории, пока её муж прогуливался вдоль Храма всех богов.              Четвёртая книга обошлась лишь крышесносным минетом на крыше небоскрёба где-то в Нью-Йорке — туда они с Драко приезжали на его первую выставку в Америке.              В пятой книге Дарен кистью выводил на теле Гвен замысловатые узоры, утверждая, что то были древнеегипетские клятвы верности до гроба. Драко с детства манит Египет, так манит, что несколько лет своей жизни он посвятил изучению древнего языка.              А в шестой — самой важной, самой чувственной — Гермионе писать не о чем.              Не о чем, потому что уже год они с Драко живут каждый своей жизнью, и рана, которая только недавно начала покрываться тонкой коркой, вновь воспаляется и пронзает болью.              Гермионе остаётся лишь поддаться ей и едва слышно всхлипнуть.              — Эй, если хочешь, могу в красках рассказать тебе, чем мы занимаемся с Невиллом по ночам, — улыбаясь, пытается поддержать её Пэнси. — Он, конечно, не высокий сероглазый блондин, но тоже может подойти. — Когда ответом на предложение становится качание головой, в её глазах появляется странный блеск. Пэнси Паркинсон, блогер и частая посетительница обложек модных журналов, уже открывает рот, чтобы предложить невероятную идею, но Гермиона знает её не первый день и оказывается быстрее.              — Нет.              — Но ты даже...              — Нет. — Отрицание звучит слишком резко, взмахом меча, но вряд ли соседку по квартире это когда-либо останавливало.              — У него сегодня день рождения.              Гермиона помнит. Очень хорошо помнит, поэтому с утра не может взять себя в руки. Эта дата навсегда останется особенной — пятого июня они впервые поцеловались. Пятого июня Драко познакомил её с родителями и впервые заговорил о семье. Каждое пятое июня они были особенно счастливы, купаясь в лучах любви и друг друге. И пятого они расстались. Молча отвернулись друг от друга, упрямые и гордые, и больше не разговаривали. Пятого июня из её квартиры пропали его вещи — освободилось больше половины полок в гардеробной, в гостиной без его мольбертов и груды кистей стало пусто и бесцветно, — и в тот же день место Драко заняла Пэнси. Наверное, именно она сумела уберечь Гермиону от депрессивных мыслей и помогла вернуться к делу всей её жизни. Вечером того же пятого июня Гермиона приступила к последней книге и сегодня, чёртового пятого июня, планировала поставить в истории последнюю точку.              — Ты ведь больше всех оскорбляла его и обзывала последними словами, — напоминает она Пэнси. — Разве нет?              — Я поступала как хорошая подруга. — Недовольный взгляд, и ей приходится продолжить: — Ну, знаешь, я должна была называть его козлом, иначе бы ты так и не пришла в себя. Так что не злись — я спасала тебя так, как умела. Даже когда грозилась выколоть ему глаза.              — Вообще-то, хорошие подруги не предлагают вернуться к бывшему. Даже наоборот — всячески отговаривают, — напоминает Гермиона.              Она пытается не улыбаться, но не может. Вспоминает все вечера, когда Пэнси запирала дверь квартиры и прятала телефоны, чтобы Гермиона, выпив бокал вина, не вызвала такси и не поехала к Драко. Зачем? Она так и не поняла. Не упускает и день, когда они сидели в их уютной кухне и вытаскивали из альбома все их совместные фотографии — Гермиона обещала их выкинуть, но рука не поднялась избавиться от воспоминаний. Пэнси до сих пор не знает, что подписанные полароиды лежат в коробке из-под дизайнерских туфель.              — Именно. Я не предлагаю вернуться к нему. Всего лишь прийти к нему в галерею, в которой он вечно прячется, и потрахаться, чтобы вдохновиться на последнюю постельную сцену. Моё предложение ты отвергла, так что остаётся один вариант — наведаться к Драко и попросить разложить тебя на столе. Или на полу. Смотря как удастся договориться. — Пэнси с таким интересом разглядывает свои ногти, будто это не она навязывает Гермионе самую глупую мысль на свете.              Или всё-таки не глупую?              Если быть с собой честной, у Гермионы выработался рефлекс, подобный собаке Павлова, — детально описывать секс, непосредственной участницей которого была она сама. Каждая постельная сцена — иногда столовая, ковровая, отельная или морская — реальна и даже не преувеличена. Благо, читатели об этом не знают, иначе от стыда она не могла бы хотя бы встретиться с ними взглядом. Сейчас она в отчаянии, сроки горят быстрее зажжённой спички, так что вариантов и правда мало.              — А вдруг он в отношениях? — Последняя попытка мыслить здраво, на что Пэнси лишь грубо отмахивается.              — Драко Малфой? Тот сумасшедший, стерпеть несносный характер которого удавалось лишь тебе, в отношениях?              Не удавалось. В том-то и заключалась причина их расставания. Два художника, один из которых рисует кистью, а другой — словами, кажется, обречены на одиночество. Сначала всё было лучше, чем в самом сладком любовном романе, — бабочки в животе, желание быть каждую секунду рядом, вдохновлять друг друга на новые вершины творчества и представлять совместное будущее. Но однажды бабочек убивает время. Или быт, слишком простой для креативных умов. В одно утро яркие краски влюблённости выгорают, словно картина на солнце, романтика теряется, и остаются два человека, которым вместе тесно. Хочется вырваться из квартиры и открыться новым возможностям — в Гермионе поселилось желание работать над сценарием сериала по гексалогии, а Драко планировал расширять галерею и пробовать себя в новых стилях. Секс стал реже, ссоры — чаще, пока в один момент они не поняли, что медленно убивают друг друга и не дают развиваться. Остаться друзьями казалось единственной возможностью сохранить добрые воспоминания об отношениях. Гордость не позволила всё вернуть, когда возможность скинула овечью шкуру и предстала ошибкой. По крайней мере, для Гермионы.              Она ведь знала, как всё исправить. Знала, как вернуть былую романтику. Знала, как превратить безликий быт в счастливое будущее с котом и парой детишек. Гермиона — писательница чужих жизней, а навести порядок в своей не смогла.              Может, в это пятое июня у неё наконец появится шанс?              — Ладно, — всем видом демонстрируя, как неприятна ей эта идея, соглашается Гермиона. — Что мне надеть?              Ноутбук всё-таки слетает с кровати, когда Пэнси стрелой мчится в гардеробную.       

***

      Гермиона давно не переступала порог этого места и теперь едва может узнать его — прежде белое пространство превратилось в изумрудно-зелёное, любимый цвет Драко, в воздухе витает аромат флоксов, и... больше ничего. Холл встречает её пустотой. Они обсуждали эту идею ещё во время отношений — Драко утверждал, что минимализм на входе разжигает желание пройти внутрь и впитать красоту картин. И оказался прав — Гермионе не терпится узнать, что её ждёт дальше.              Она поправляет платье-блейзер, улыбается администратору, после окончания смены собирающему вещи и делающему вид, будто он совсем не удивлён увидеть её здесь спустя столько времени.              — Все посетители уже разошлись. Мистер Малфой в своём кабинете, разбирается с новыми заказами, — отчитывается он, на что Гермиона лишь неловко его благодарит.              Отлично. У неё есть время в одиночестве подготовиться и доработать план, который предложила ей Пэнси. Правда, планом назвать их идею трудно — он заключается в том, чтобы поздравить Драко с днём рождения, предложить выпить и развести на секс. И при этом молиться, чтобы ни один из этапов не провалился.              Всё идёт не так, как задумано, в ту же секунду, когда Гермиона входит в основной зал без окон, освещаемый лишь светом двух массивных люстр.Она замирает в шаге от порога и несколько раз глупо моргает.              Не может быть.              Она. На всех картинах, украшающих три стены, изображена она. На одной Гермиона спит, сморщив нос от наглого солнечного луча. На других задумчиво смотрит в сторону, готовит завтрак, надевает платье, ловит взгляд художника через плечо. Её грудь, усыпанная веснушками, ягодицы с крошечным тату-сердечком, длинные пальцы и кудри — части тела разбивают портреты с разных ракурсов.              Проходя вдоль зала, Гермиона одну за другой читает главы её жизни в их отношениях. Как она улыбается, как хмурится, как прикусывает кончик ручки или гладит его руку. Шаг — переворачивается страница, угол комнаты — заканчивается часть. Трилогия, эпилог которой увидеть страшно и в то же время любопытно. Хочется знать, как видел его Драко, но взгляд приковывает картина на центральной стене.              Гермиона стоит спиной, сгорбив плечи, — образ наполнен страданием, источает горечь и в то же время не даёт оторваться. Она прослеживает каждую линию, каждую родинку, каждый позвонок, проступающий сквозь прозрачную ткань, такую объёмную и настоящую, что пальцы тянутся потрогать и убедиться, что это лишь рисунок. В тишине комнаты короткое прикосновение ногтем кажется таким громким, что Гермиона одёргивает руку и пытается успокоить дыхание. Отчего-то именно этот холст заставляет её задрожать. Или всё дело в аромате, резко ударившим в нос?              Драко всегда так делал — незаметно подкрадывался и полностью выбивал почву у неё из-под ног. Даже теперь, когда Гермиона является такой же посетительницей его выставки, как и сотни приходивших в галерею людей до неё.              — Нравится? — горячее дыхание опаляет её шею.              — Драко, прошёл год, а ты по-прежнему не можешь перестать рисовать мою грудь и задницу? — Попытка пошутить такая же слабая, как и колени, готовые подвести тело и бросить его на мраморный пол.              Не на это Гермиона надеялась, собрав волосы в высокий хвост и надев самое короткое платье из всех имеющихся у Пэнси в коллекции. Не так она планировала начать разговор с Драко после года разлуки. Чёртов Малфой и чёртовы картины. Чёртова Гермиона и не менее чёртова надежда, зародившаяся в ней.              За спиной слышится смешок. Она прикусывает нижнюю губу — сохранившийся рефлекс на каждое его действие. Гермиона и не догадывалась, что такое возможно.              Пока она пытается взять себя в руки, не выдавать волнения и угомонить нервно потеющие ладони, Драко, кажется, чувствует себя очень комфортно. В свободном свитере и тёмных брюках он чётко владеет контролем — не только над собой, но и над ней. Драко делает шаг в сторону и оказывается с ней плечом к плечу. Крепким и уверенным к подрагивающему.              — Я назвал эту коллекцию «Муза», — проведя рукой по белоснежным волосам, будничным тоном заявляет Драко, и её сердце по-настоящему готово выпрыгнуть из груди. В день их встречи в переполненном метро он нарисовал её портрет на листе ежедневника и вручил со словами: «Я так долго не мог заставить себя создать хоть что-то. Вы стали моей музой». Так начались их отношения и так же закончились. Ты всегда будешь моей музой. Только теперь лишь в памяти.              — Я всё думал о том, что случилось, — продолжает Драко. — Что пошло не так. В наших отношениях.              — И что же?              — Я неправильно истолковал значение слова «близость». Не знал, что это не страсть обладать телами друг друга, не секс как в самом начале. Это желание просто быть рядом, желание наполняться энергией партнёра. Мы этого не поняли — я не понял и думал, что если прошла страсть, то прошла и любовь. Думал, что мне постоянно нужен пыл, он ведь зажигал меня и вдохновлял, и не увидел, что отношения — не про это.              Гермиона кивает. Она пришла к тому же мнению.              В какой-то момент слепо полагала, что секс каждое утро или откровенное белье и есть правильные отношения для двух творческих людей. То, как жили обычные люди — как жили её друзья или родители, — казалось ей чуждым, ведь она была другой, не от мира сего. Нет, от мира этого. Такая же, как и все остальные — с бытовыми проблемами, с желанием иногда побыть в одиночестве или обняться на диване и подолгу молчать. Со спорами, чья очередь выносить мусор или идти за продуктами, — как глупо и обыденно. Гермионе потребовалось немало времени, чтобы понять, что их с Драко пара состояла в здоровых отношениях. Таких же, как и у миллиона других пар. Они ничем не отличались, даже будучи творцами. Она жила жизнь своих героев, получивших счастливый конец, только свой эпилог упустила, хоть и шла к нему рука об руку с Драко долгие годы.              — Я думала, что это скука, так неприсущая мне, — признаётся Гермиона спустя несколько минут тишины. Драко несколько раз кивает. — А потом, когда мы расстались, начала понимать, что мы всего лишь обычные люди. И стало так больно видеть тебя везде. В запахе кофе по утрам, в парфюме проходящего мимо меня мужчины. Я видела тебя в книгах, которые читала, по привычке оборачивалась и пыталась показать тебе, а встречалась с пустотой. — Она хочет вытереть слезу, катящуюся по щеке, но он опережает. Нежно проводит пальцем по гладкой коже и впервые смотрит прямо в глаза. — Видела в дожде и мокром асфальте, потому что ты так любил запах свежести после непогоды. Мне не требовалось даже всматриваться, чтобы везде замечать тебя*. — Хриплый от эмоций голос срывается.              — Тшшш, всё хорошо, — успокаивает её Драко, подходя ближе. Так близко, что стоит немного наклонить голову, и Гермиона прижмётся к его груди. — Я не писатель и не мастер изящных слов, но эта выставка, — он обводит рукой стены, — то, как я научился понимать любовь. Она в мелочах, которые я бы очень хотел вернуть. — Серые глаза сталкиваются с её карими, и в них плещется то, что Гермиона так жаждала найти целый год. Будущее, пусть и совсем обычное для их пары. — Ты посмотрела не все картины. Хочешь узнать, о чём я мечтал? Какой видел нашу жизнь?              Драко медленно ведёт её вдоль картин — от центральной стены к третьей, к последней части трилогии. С улыбающейся Гермионой, размеренно готовящей завтрак, с её ногами в нелепых тапочках на его, скрытых под пижамой, с её пальцами, перебирающими шерсть рыжего котёнка, о котором она так грезит. К ней, опустившей голову и гладящей округлый живот. Слёзы набирают новую силу, когда она разглядывает последний холст счастливых их. Ладонь Драко с кольцом на безымянном пальце накрывает её руку, его подбородок почти скрывает её плечо, уголки губ растянуты. Ей становится так свободно и легко, так желанно перенести рисунок в жизнь.              — Я... я бы хотела этого.              — Как и я.              Ей хочется задать вопрос, узнать, почему он не пришёл к ней, почему не сказал. Но ответ Гермиона знает — они с Драко два упрямца, два гордеца и в то же время два неуверенных человека. Что если ему это уже не надо? Что если только я всё ещё люблю? Что если только я хочу вернуть былое и идти дальше?              Не только она. И дышать, несмотря на слёзы и щекотание в носу, теперь легче.              Драко вновь становится позади неё, обнимает за талию — точно как на картине — и опускает подбородок на плечо. Напряжение, мучащее её головной болью, отступает, спускается вниз по телу и исчезает среди швов мраморной плитки. Они, такие обычные, спустя год вновь прижимаются друг к другу, и бабочки, которые умерли от быта, — нет, не оживают, — превращаются в нечто новое, нечто, называющееся домом.              Они долго стоят напротив холста, каждый занятый своими мыслями, вращающимися вокруг желания быть вместе. Правильно и навсегда. С мелкими ссорами, кто будет выносить мусор или убирать за котом, с уединением по разным комнатам, с уютными разговорами. Только без молчания — оно убивает сильнее расстояния.              — Я очень хочу поцеловать тебя, — шепчет ей в волосы Драко.              Не тратя ни секунды, Гермиона разворачивается и накрывает его губы своими. Медленно они закрепляют безгласный договор: заполучить счастливый конец или новое начало. Главное, чтобы вместе. Главное, не размыкать губ, запечатлеть на полотне этот момент и сохранить до конца дней.              Тёплые прикосновения перерастают в жаркие — его язык овладевает её ртом, ладони двигаются ниже, очерчивают рёбра под тканью, скользят по талии и прячутся под полами платья. Там и замирают.              — Ты... — Драко обрывает поцелуй. Проводит руками вверх и вниз, словно старается что-то нащупать, и хмурится. — Ты без белья?              Гермионе не хочется говорить о том, с какой именно целью она пришла в галерею, поэтому хватает его правую ладонь и ведёт её вдоль бедра к месту чуть ниже живота.              — Возможно.              — Чёрт, Гермиона... И что же мне с тобой делать?              Виртуозно оттрахать и довести до пары-тройки оргазмов, пожалуйста.              — Не знаю. — Она нарочито невинно пожимает плечами, но тут его пальцы начинают двигаться. — Ммм... Драко... я всегда хотела заняться сексом в твоей галерее. Возможно... боги... вдохновиться на новый роман.              Улыбка Драко из лёгкой и нежной становится коварной, почти зловещей. В одну секунду он толкает Гермиону к стене, а в другую — задирает платье до талии.              — Я ведь хотел сначала отвести тебя в ресторан, — шепчет он в её губы, тяжело выдохнув и нетерпеливо толкнувшись бёдрами. — Накормить, угостить бокалом вина, — поцелуи осыпают её шею и ключицы, — целомудренно поцеловать на пороге квартиры и надеяться, что ты предложишь мне остаться переночевать на диване.              — Я хочу тебя здесь и сейчас. — Её пальцы уже перебирают пряжку ремня. На ощупь, нервно и немного грубо. — Прямо здесь.              — Эй, я ведь джентльмен, — напоминает Драко и делает шаг назад. Любуется тем, что натворил, и довольно кивает головой. — Чёрт возьми, ты совершенна. Хочу нарисовать тебя такой. Не окажешь мне честь?..              — Нет, — обрывает его гениальную идею Гермиона и закрывает глаза. У неё не хватит терпения ждать ещё хотя бы минуту. Желание вновь быть с ним единым целым затмевает каждый уголок её разума и лишает рассудка. — Мы сейчас займёмся сексом, а потом рисуй меня хоть до конца жизни.              — Мне нравится эта идея, — звучит его голос ниже уровня его лица. Гораздо ниже. Где-то в районе пупка Гермионы. Жаркое дыхание опаляет не менее разгорячённое лоно, и губы, что прежде исследовали её шею и декольте, оставляют поцелуй на половых губах. — Не терпится попробовать тебя на вкус.              Драко закидывает её ногу себе на плечо и приступает воплощать желания в жизнь. Его язык обводит клитор, лижет и исчезает во рту, позволяя Драко посмаковать вкус; палец входит в ритм и скользит во влагалище — вскоре к нему присоединяется второй. Гермиона думала, что спустя год без половой жизни ей будет больно и некомфортно, но Драко знает её тело лучше своего. Его движения размеренные, уверенные и в то же время нежные, заставляющие едва ли не разрыдаться от облегчения. До встречи с ним Гермиона была девственницей, и до сих пор он единственный, кому открыт доступ к её телу. Нежный любовник и самый желанный мужчина.              Его губы в последний раз втягивают клитор, и она ударяется затылком об стену, когда волна оргазма самым неожиданным образом накрывает её с ног до головы. Колени подрагивают — на этот раз не от нервов, — пальцы путаются в его волосах, а губы выводят его имя. Пять букв, произнесённые пятого июня. Ох, она ведь совсем забыла поздравить Драко с днём рождения.              — С днём рождения, — шепчет Гермиона, открыв глаза и встретившись с его взглядом. На его лице широкая улыбка, а бровь изогнута в немом вопросе. — Что? Я ведь пришла тебя поздравить.       Правду ему знать не стоит.              Драко опускает её ногу, поднимается с колен и отряхивает невидимую пыль с брюк. Ещё немного думает, и Гермиона видит, как в его серых глазах появляются чёрные, очень чёрные мысли.              — Тогда, может, вручишь мне подарок? — Пока она пытается придумать, что ответить на подобную дерзость, Драко разворачивает её спиной к себе и вновь вдавливает в стену. На этот раз грудью. — Притворишься очень хорошей девочкой, пока я буду трахать тебя в этой позе. Согласна?              «Да» теряется среди шороха брюк и боксеров, которые Драко стягивает до бёдер. Несколько раз он проводит ладонью по её половым губам и медленно — почему так медленно, Драко? — погружается в неё на всю длину. Их облегчённые стоны сливаются в унисон вокруг спокойствия и тишины картин, разлетаются эхом по комнате и возвращаются обратно, чтобы превратиться в более откровенные, ничем не сдерживаемые.              Гермионе стоило бы смутиться хлюпающих звуков, но она лишь утыкается лбом в стену и отдаётся ощущениям. Стеснение ни к чему, когда любимый мужчина вновь может шептать ей на ухо развязные комплименты, когда бёдра движутся с ним в одном ритме, когда на висках проступают капли пота от жара, которым охвачены их тела.              — Я... у меня никого не было этот год, — между толчками признаётся Драко, и это становится спусковым крючком. Гермиона выгибает спину и подаётся ему навстречу — темп сбивается, атмосфера накаляется, и он, громко застонав, изливается в неё. Ещё несколько фрикций, и Гермиона, окончательно вымотавшись, присоединяется к нему.              Два оргазма за один вечер — к такому она не была готова, поэтому колени наконец сдаются, и Драко подхватывает её за талию.              — Куда-то собралась? — Она устало усмехается. — Я больше никогда тебя не отпущу.              Отдышавшись и приведя себя в порядок, они встречаются взглядами и обмениваются улыбками. Улыбками, обещающими счастливый финал. А пока стоит позвонить Падме и попросить перенести сроки на завтрашний вечер — Гермионе требуется многое написать.       

***

      Район Парсонс Грин давно спит, и лишь в одном доме в гостиной горит свет. Если заглянуть в окна, в комнате можно увидеть пару, уютно примостившуюся на огромном изумрудном диване. Рядом с ними мирно дремлет огромный рыжий кот, а напротив — под тихую музыку на экране бегут титры.              Мужчина ставит их на паузу и поворачивается к жене.              — Мне кажется, Дарен сначала должен был отлизать ей и только потом вести в ресторан?              Девушка с большими карими глазами и широкой улыбкой шутливо ударяет его по плечу.              — Эй, не говори такие слова в присутствии нашего ребёнка.              — Не пытайся уйти от темы. Лира уже давно спит в своей детской, а других детей у нас нет.              — Уверен? — спрашивает девушка и взглядом указывает на свой живот.              Дом наполняется смехом, сотым или тысячным признанием в любви, и вскоре свет в гостиной гаснет.       

      Счастливый конец!