Стадии принятия

       — И когда ты собирался рассказать мне?!       Кулак Сережи просвистел в опасной близости от носа Олега. И сколь бы Волков не был сильнее, удар Разумовского был достаточно тяжёлым. Об этом молодой человек знал не понаслышке — в конце концов, именно он ставил ему этот удар.       Кажется, в этой драке они наставили друг другу знатных синяков. Сережа злился на то, что Олег не удосужился рассказать ему об отчислении из университета и подписании контракта на военную службу. А Олег — на реакцию Разумовского. Это же всего на пару лет, по истечении которых он вернется. К тому же, Серый знал, что Волков с юных лет горел желанием служить на благо родине. Чего было удивляться и злиться на него — Олег упорно не понимал.       Они оба, вероятно, не забудут этот день еще долго. Это была вообще первая их серьезная ссора. Со времен знакомства в детском доме, они не обижались друг на друга больше часа, а сейчас не разговаривали до самого отъезда Олега.       После драки они разбежались по разным углам квартиры. Сережа — в ванную, зализывать раны. Олег — на балкон, курить. В иной раз, они сели бы вместе, Олег предложил бы Сереже помощь, осторожно обрабатывая чужие ссадины, но не сейчас. В этот раз, после драки они приняли стратегию игнорировать друг друга. Волков — из-за непонимания и какой-то иррациональной обиды, Сережа — из гордости и непринятия.

***

      Олег с утра проснулся, молча собрал свои немногочисленные пожитки в сумку, отнес ее в коридор. Оставалось еще около двух часов до сборов на вокзале, откуда их должны были направить в распределительный центр. Волков уже думал провести эти пару часов в прогулке по родному городу, который не увидит ближайшие несколько лет, когда из Сережиной комнаты раздался шорох, а ещё через минуту он показался в проеме коридора.       Сердце неприятно сжалось — Серый выглядел помято — видно, что почти не спал — мялся на месте, обнимая себя руками за плечи, вцепившись в них, словно в спасательный круг.       «Синяки останутся…» — мимолетно подумалось Олегу.       Разумовский вышел его проводить. Он хотел проводить его перед тем, как жизнь раскидает их по разным частям света. Он молчал, не зная, как подступиться. Олег, будучи по натуре своей более отходчивым, не мог противиться картине, которая предстала его глазам.       — Ну, Серый, ты чего? — Волков было двинулся к другу, чтобы напоследок его обнять или хотя бы попрощаться по-человечески, но Серёжа отшатнулся.       — Иди уже, — тихо ответил он. — Опоздаешь, начнут войну без тебя.       Олег вздыхает, рваным движением хватает с пола сумку, напоследок бросает взгляд на Разумовского и выходит из квартиры. Сережа за дверью сжимает руки в кулаки, оставляя на плечах красные борозды, закрывается на ключ и, прислонившись лбом к этой самой двери, вслушивается в гробовую тишину.

***

      Время летит быстро. У Сережи — третий курс ВУЗа, идея для собственной социальной сети и искусственный интеллект в помощниках. У Олега — военная подготовка, сидение в окопах и ползание по-пластунски где-то у черта на куличках.       Объединяют их короткие письма раз в две недели в лучшем случае — быстрее письма не доходят. Поэтому Сережа даже не удивляется, когда спустя две недели после последнего письма Олега — в нем он сообщил о скором дембеле — на почту приходит уведомление о новом письме. И Разумовский, одухотворенный, едва не летит на почту, не обращая внимание на ворчливых старух в очереди, которым нужно заплатить за коммуналку.       Цвет конверта черный, и Серёже это с каждой секундой нравится все меньше — он чувствует какой-то подвох, пока не понимая, в чем именно. Но адрес совпадает, поэтому он вскрывает его — мало ли, может у них там на фронте конверты нормальные кончились.       Внутри конверта только странный бланк. Сережа смотрит на почерк, понимает — писал не Олег. И от этого напрягается еще сильнее. Быстро бегает глазами по бланку и чувствует, как сердце ухает в пятки.       «Волков Олег Давидович, уроженец города Санкт-Петербург, в бою за Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб»       Это что, шутка такая??? В таком случае, Сережа этим шутникам лично головы пооткручивает, кем бы они ни были. На секунду парню даже кажется, что он забыл, как дышать. Ниже были написаны сухие соболезнования и стояла подпись военного комиссариата.       Ему потребовалось какое-то время на осознание — ошибки быть не могло — в контактах для связи Олег лично указал только один адрес и фамилию Разумовский. И тем не менее верить паршивому клочку бумаги не хотелось.

Отрицание.

      Письмо Сережа почти сразу разорвал на мелкие кусочки и сжёг, сочтя его ошибкой. Оправдание, которое он для себя придумал, звучало вполне логично — возможно, в трудном бою Олег был ранен или даже взят в плен. В части же посчитали, что он погиб, и прислали Разумовскому стандартную похоронку. А в назначенный день Олег, как должно, сойдет с поезда, обнимет, извинится и они оба посмеются над этой ситуацией.       Но Олег так и не приехал. Сережа ждал его на выходе с перрона почти весь день, мимо него то и дело сновали ребята, вернувшиеся домой; их родственники, проливающие слезы счастья; девушки, радостно влетающие в объятия своих любимых.       Сережа даже, перебарывая свои страхи, нашел в себе силы спросить у нескольких из них, не служили ли они с Олегом Волковым и не знают ли, где он сейчас. Когда он уже совсем отчаялся, идя к выходу с вокзала, его окликнул кто-то. Ближе подошла компания из нескольких мужчин в военной форме.       — Эй, парень, — обратился к нему один из них. Видимо, уже успел отметить дембель, потому что иначе объяснить у него наличие синих волос Разумовский не мог. — Ты тут целый день, говорят, Олега какого-то ищешь. Не из сто четвертого?       — Не знаю, — выдохнул Сережа, как-то меланхолично пожимая плечами. — Волков фамилия.       По сочувствую и сожалению в чужих глазах Сережа понял все без слов. Собеседник ещё немного помолчал, а потом, будто что-то вспомнил, продолжил.       — Парень, а ты, случаем, не Разумовский? Серый? — Сережа кивнул, едва заметно поморщившись. Всё-таки, ему не нравилось, когда его называл так кто-то, кроме Олега. — Наслышан. Я Шурик, кстати. Ты ж не в курсе, но… Недели полторы назад полег сто четвертый полным составом… В засаду попали. Совсем чуть-чуть до дембеля не дотянули… — с каждым словом Шурик становился все мрачнее, а потом вбил последний гвоздь в сердце Серёжи. — Мои соболезнования, брат…       Серёже показалось, что в этот момент его сердце остановилось.

Гнев.

      Шурик оставил ему свой номер, сказал, что он всегда может к нему обратиться — вроде как, Олег командиром их отряда был на первых порах, подружились, все такое. Это уже потом их по разным командным пунктам раскидало. Разумовский знал, что никогда ему не позвонит, но листок с номером взял.       Как добрался домой, он не помнил. Оказавшись в родных стенах, Сережа дал себе волю прожить эмоции, пожиравшие его изнутри всю дорогу. Все в этой чертовой квартире напоминало об Олеге. На ключнице висел комплект ключей с брелоком какой-то рок-группы. На тумбе в прихожей стояла рамка с их фотографией с выпускного. На ней Волков обнимал его за талию и улыбался. В кухне были его чашки, в ванной — полотенца и лосьон после бритья. В спальню Сережа и вовсе заходить не хотел.       Хотелось разрушить все, вырезать с подкорки сам факт того, что это была их квартира. А теперь стала его. Он бил посуду — по иронии нетронутыми остались именно чашки Олега. Опрокидывал мебель — и плевать, если хозяйка потом потребует с него компенсации. Рвал фотографии. Вовремя остановился, чтобы не запустить в стену ноутбук. Остановило только то, что этим ноутбуком он на жизнь зарабатывал и купить новый в ближайшее время не было бы возможности.       — Не прощу… — шептал он, вымотавшись, едва отбившись от милиции, которую на шум вызвали соседи, и лёжа на полу в обнимку с чужой футболкой с логотипом «Арии». Олегу в армии она вряд ли бы пригодилась, так что он оставил ее здесь. — Ты обещал… Ты не имел права…

Депрессия.

      Через неделю, как только нашел замену, Сережа сдал оба комплекта ключей хозяйке и покинул квартиру. Не оборачиваясь. Невозможно было оставаться там ни днем дольше. Все в ней напоминало, бередило, душило.       Разумовский думал, что со сменой обстановки и ему самому станет легче смириться. Но нет. Это совершенно не помогало. Разве что злость на всех и вся сменилась тишиной. Теперь он сидел подолгу в пустоте комнаты, рассматривая совместные фото, порванные, а затем наспех склеенные.       И разговаривал. Очень долго. Это вообще было самым длинным, что он теперь говорил, отказываясь от любого контакта с одногруппниками и открывая рот только чтобы ответить, если его спрашивали преподаватели в ВУЗе.       Каждый такой разговор был похож скорее на исповедь. Будто на кладбище. Но Сережа не знал, где похоронен Олег. Он даже не знал, похоронили ли его вообще. Или может, от его тела вообще ничего не осталось? Разумовский никогда не узнает.       — Прости меня, — выдохнул он, сглатывая ком в горле. — За ту драку. И за все остальное тоже прости. Я тебе сотню раз повторить это готов, Волче, только будь живым, пожалуйста. И вернись. Вернись, чтоб тебя! Я умоляю тебя, будь, пожалуйста, живым…       Это было похоже на бред больного в лихорадке. Но Небо оставалось холодно к его мольбам. Олег так и не появился на пороге его дома, не улыбнулся ему, насмехаясь над тем, как паршиво Разумовский выглядит, не обнял и не пообещал никогда больше не бросать его.       Сережа совершенно перестал появляться на публике, несмотря на то, что потенциальные инвесторы его социальной сети желали собрания, где получили бы ответы на свои вопросы. Даже Марго все чаще отправлялась в спящий режим.       Почти две недели он беспробудно пил. Разумовский никогда не имел пристрастия к алкоголю, но сейчас ему хотелось хоть как-то заглушить пустоту внутри, неважно, каким именно образом.

***

      За окном менялись месяцы. А принятие никак не наступало. Разумовский, может, мало смыслил в людской психологии, но про стадии принятия не слышал разве что идиот. И снова он отличился — даже здесь у него все, не как у людей. Сколько времени прошло, а он все никак не может смириться.       Его проект добился успеха, у него был офис в самом центре Петербурга, куча народу в подчинении, собственная служба безопасности и невроз. Со временем алкоголя в его сутках становилось меньше, а работы — наоборот. Во время работы он сосредотачивался на своем детище и на время мог перестать думать об Олеге. Однако, каждый раз, когда Марго сообщала ему о посетителе, он нервно сжимал кулаки на коленях, ожидая, что вот в этот раз перед ним точно появится Волков. Родной. Его.       В самую обыкновенную среду почти так и произошло. Разве что появился Волков не на его пороге, а на экране его мобильного — Сережа даже не сразу взял трубку, застыв, как только увидел имя на экране.       — Олег? — он тихо, будто сам себе не веря, ответил на звонок.       — Я, — голос в трубке тихий, пусть и хриплый слишком, но знакомый. — Серый, где ты? Я сейчас приеду, только адрес скажи… Приехал на старый, а хозяйка говорит, ты съехал уже давно.       Сережа молчал. Настолько неожиданным был звонок, настолько не верилось Разумовскому, что голос в трубке реален, что он не мог заставить себя произнести ни слова.       — Значит, все ещё злишься… — тяжело выдохнул Олег, так и не дождавшись от него какого-либо ответа. — Серый, я только что вернулся из такого ада, что врагу не пожелаешь. Я хочу увидеть тебя после этого пекла…       Происходящее Сережа слышал, будто через вату. В голове набатом била одна мысль: «Олег. Олег. Олег!» Он быстро спохватился и едва не закричал в трубку.       — Олег! Да, черт, я переехал! — затараторил он. — Просто оставайся там, хорошо? Я пришлю за тобой такси!       И нервно сбросил вызов, судорожно выдыхая и давая Марго указания вызвать такси по его старому адресу. Искин задорно отчеканила, что машина уже в пути, и посоветовала выполнить дыхательные упражнения, поскольку частота его сердцебиения вызывала у нее тревогу.       Почти полчаса Разумовский нервно мерил шагами свой рабочий кабинет, когда на экране снова появилась Марго.       — Сергей, к Вам посетитель, Олег Волков, — отрапортовала она.       — Проведи его в мой кабинет, — едва не заикаясь, ответил он и сцепил руки в замок, по привычке заламывая запястья.       — Хорошо, Сергей, — после этого искин исчезла с экрана, а уже через пару минут дверь в комнату открылась, пропуская внутрь мужчину.       Сережа замер прямо посреди комнаты. Этот Олег был не таким, каким он его помнил. Этот Олег был ещё шире в плечах, с бородой и с едва заметной сединой в волосах. Этот Олег осматривал помещение, глазами фокусируясь сначала на обстановке вокруг, на всех входах и выходах из комнаты, только после этого, наконец, останавливаясь на Серёже.       И этот Олег в один момент превратился в его Олега. Глаза потеплели, он едва заметно улыбнулся уголком губ. А Сережа не мог найти в себе сил сказать что-то или сделать шаг навстречу. Ему вообще казалось, что он сейчас упадет — ноги вдруг стали ватными. Тело совершенно перестало слушаться владельца.       Но делать шаг не пришлось. Олег с преодолением расстояния между ними справился самостоятельно и остановился только когда между ними осталось всего каких-то полметра. Потянулся было своей рукой к Сережиной, но застыл, словно что-то вспомнил, и опустил ее обратно.       — Злишься?       Будто ожидая чего-то такого, Разумовский отрицательно замотал головой с такой силой, что впору было забеспокоиться, что она сейчас оторвется. Он резко подался вперед, хватая Олега за руку, словно боялся, что он не поверит и уйдет. Или что его вообще здесь нет, да и не было никогда.       — Тогда что за игра в молчанку? Неужели ничего мне не скажешь?       — Не могу поверить, что это ты, — тихо выдал в ответ Разумовский, отводя взгляд, будто ему было стыдно. — Здесь, живой…       Большего Волкову говорить было не нужно. Он сразу понял, что послужило причиной того, что Сергей выглядел потеряно, и почему милейшая бабуля, у которой они снимали квартиру, смотрела на него, как на привидение. Чертовы армейские бюрократы…       — Серый… — Олег аккуратно накрыл чужую ладонь своей. — На войне люди — расходный материал. И так случается, что когда люди пропадают, их не находят и считают, что они сгинули на чужбине. В Сирии наш отряд в засаду попал, меня ранили сильно. Я тогда и правда подумал, что вот сейчас коньки и откину. Лежал, на небо смотрел, пока глаза против воли не закрылись. Помню только, что перед отключкой подумал, что небо там цветом на твои глаза похоже было, — Разумовский стоял, не смея прервать страшного рассказа. — Очнулся в госпитале. Меня какая-то девчонка с отцом нашли, оттащили в поселение. Выходили, вылечили. Помогал им, чем мог, по первой — что-то починить, кому-то воды натаскать. По мелочи, в общем. Потом, как мне уже получше стало, через поселок тот наемники проходили. Русские ребята, задание у них там неподалеку было. С ними и ушел. Пришлось, конечно, побегать какое-то время по их поручениям, а потом они меня в Москву помогли перебросить. Я, как вернулся, сразу в Питер, и вот…       Олег замолчал, давая Сереже возможность переварить услышанное. Только ладонь его, холодную совсем, поднял и на груди своей устроил. С левой стороны, где сердце заполошно билось, качая кровь. Разумовский замер, ощущая пульсацию.       — Веришь мне? — Разумовский судорожно кивнул, а после, плюнув на все, прижался ухом, жадно вслушиваясь в чужое сердцебиение.       Им понадобилось пару минут тишины, а потом колени Серёжи всё-таки предательски подкосились, будто с плеч свалился огромный груз и ему вдруг стало легче. Олег его поддержал, не давая рухнуть на пол, а после отвел до дивана, усаживая, и сам опустился рядом, придерживая за плечо.       — Эй, я тоже рад тебя видеть, но давай обойдемся без барышень в обмороке, — усмехнулся мужчина, пытаясь разрядить обстановку. Они еще поговорят обо всем позже, но сейчас им нужно было успокоиться. И поверить, что все самое страшное уже позади.       — Заткнись, — беззлобно пихнул его в плечо Разумовский, когда силы к нему постепенно вернулись. — Прояви уважение, я полтора года жил с мыслью, что ты мертв.       Пусть это и было сказано будто бы со смешком, Олег все равно услышал в голосе Сережи дрожащие, чуть истеричные нотки. Без лишних слов он развернул Разумовского к себе, только крепче сжимая кольцо рук, прижимая к себе, даря спокойствие и безмолвное обещание. Что больше не бросит, не оставит. Что все у них будет хорошо. Что они справятся. Принятие не понадобилось.