Маргаритки

Сквозь перламутровую тюль в комнату пробиваются лучи встающего солнца. Калламар сидел в постели, нервно сжимая одеяло. Замер, как жертва перед хищником, проснувшийся от ощущения постороннего в своей обители. Последнего, кого он ожидал увидеть перед собой. Он медленно приближается, когда видит, что страх Калламара отступает, заставляет брата вжиматься в спинку кровати, когда нависает над ним, вглядывается в глаза, равняется лицами. — Нариндер, — сглатывает кальмар, не в силах отвести взгляда, а что хуже, даже пошевелиться. — Оцепеней от страха и слушай меня. Даже сквозь вуаль ощущалась холодность его взгляда. Калламар робко кивает, и Нариндер наконец отстраняется, чтобы сесть на кровать. Его широко распахнутые глаза впились куда-то в пустоту, и старший позволил себе немного поежиться, чтобы притянуть ноги к груди. Дыхание сперло. Накатывает холод. — Ты был прав о том, что это неправильно. Косится на Калламара, словно проверяет, и тот смиренно молчит, боясь того, чем это может обернуться. — В моей душе никогда не таилась неполноценность. Всегда я был у себя на уме потому, что положения Шамуры не вызывали во мне отклика. И знаешь как он поступил? А как поступил я? Кот откидывается назад, упирается спиной в стену. — Он рассказал мне много чего о том, каким он тогда был. И я помню много чего о том, что тогда было. Это не ощущалось, как что-то неправильное тогда. Они правда были влюблены. Нездорово и пылко, так слащаво желали друг друга, забывая обо всем на свете. Привязались, утаивая за этим действительные причины притяжения. Они были корыстны и грязны, и потому стыдны. Голодание по любви, желание стать единым целым, мания контроля. Словно нашедшие друг в друге водопой, ставшие причиной импульсивности и безрассудства. Они оба были невероятно жестоки друг к другу. Желавший слияния Нариндер не отпускал старшего, все притягивал и душил собой, пока не разлучился с тем на тысячу лет. Шамура, желавший стать первым для Нариндера, поддавался, перегибал палку, стараясь быть его миром, сделать своим. — Это была болезнь, — сипит Калламар, и Нариндер не отвечает. Только смотрит ему в глаза и, кажется, только епископ Хвори мог понять природу их отношений. Как будто всегда знал. И Нариндер кивает. — Мне была стыдна одна мысль о том, что между нами. Я стыдился Шамуры. Калламар находит в себе смелость, чтобы приблизиться, положить руку на чужое плечо. Но кот как будто бы даже не обратил внимания. — Но в этом поселении... все словно иначе. Как распускаются цветы, так распустился и я. Так распустился и он. Я понял это лишь недавно. Нам стало дурно. Он треплет вуаль. Жест волнения и скрываемой боли. В поселении по началу все было не так гладко. Нариндер, чувствовавший себя лишенным и недостойным, Шамура, выживший из ума и одержимый. Снаружи мягок и кроток, но его необузданные желания Нариндер наблюдал завороженно. Старший невероятно настойчив и страшен, когда желает чего-то. Нариндер просто не мог отказать, боялся и желал всегда отвечать тому взаимностью. Они давно присвоили себе друг друга, и в этом не было никакой любви. Говоря о ней они словно подразумевали желание впиться в друг друга, высосать соки, сожрать с потрохами. Умереть друг за друга. И в этом не было романтики. — Он рассказал мне, Калламар, — голос ломается и кот хрипит. — Рассказал мне о том, что мы пользовались друг другом. Знаешь почему? И старший лишь прижимается к нему, сковывая в объятиях. — Потому что искренне любит. Не мое тело, не мои убеждения. Меня, Калламар. Меня.

***

Нариндер юн умом. Юн разумом и сердцем. Душа его так и не стала взрослее, чтобы разбираться с такими проблемами, как навязчивость Шамуры. На то последний и делал упор в своей игре. Нариндер не знал, что они оба стыдились этого. Паук никогда не говорил. Молчал и улыбался, давал то, чего кот хотел больше всего. Его забота в дозволении и позволении искушаться, и он справлялся мастерски, вызывая дрожь по всему телу, ласки и просьбы. Это все, что делало Нариндера счастливее и несчастнее одновременно. Искреннее восхищение старшего чужой неприкаянностью выросло до исполинских размеров, окрашиваясь чувством вины и желанием сохранить его интерес к себе. Он просто не знал, как вызвать в холодности кота искреннюю взаимность иным путем. И не знал, что Нариндер только и искал кого-то, к кому мог бы так бездумно привязаться. — Нариндер, — обращается Шамура, когда младший пристраивает свою голову на чужой груди, приобнимая шею брата. Он нежно мурчит, потираясь щекой о хитиновую ладонь, и пауку очень трудно выдавить из себя то, о чем он думал достаточно долгое время наедине с собой. — Ты не хотел бы... опустить нашу близость? — Что? — не принимает всерьез тот, но Шамура убирает руку, отводит взгляд. — Я предлагаю перестать... спать вместе. Нариндер замирает, приподнимает голову, чтобы убедиться в том, что это точно Шамура перед ним. Убедиться, что тот не пьян. Посмотреть на него, чтобы найти опору и не закричать от резкого, словно нож в спину, вопроса. Язык заплетается, голова не думает, мысли путаются, и он говорит лишь то, что первое пришло на ум. Он оглушен и нем первое время. Все его нутро ликовало от радости, но разочарованная часть заставляла брови искривляться и поджимать губы. — Насовсем? Глаза кота наполняются жалостливой горечью вперемешку с ужасом. Что только что Нариндер сказал? Не он ли с невероятным трудом принимал их вожделение? Не он ли корил себя за грязь, от которой так страстно желал избавиться? Тогда почему ему так тошно и больно, так невыносимо и слезливо, когда решение всех его проблем прямо на ладони?.. — Если ты желаешь, — тихо лепчет слова Шамура, и кот тупит взгляд. Его одолевают злость и обида, а сердце колет. Он приподнимается, не находит себе места, глядит по сторонам отрешенно и жалостливо, словно беспризорник. — Я не хочу расставаться с тобой? — срывается голос, и глаза кота на мокром месте, когда Шамура убирает его руки со своих плеч, нежно оглаживает ладони. — Я не буду расставаться с тобой. И не хочу. Мы останемся близки, Нари, — никогда еще Нариндер не видел, как паук не может подобрать слов. Никогда еще ему не приходилось проливать из-за живого существа слез. — То, что мы выстроили отношения вокруг плотского... Я вижу, как ты пропадаешь. Тот ты, которого я знал. Тот, который не сверлит потолок туманным взглядом, тот, который свеж и чист, который искренне радовался времени со мной, заставлял радоваться и меня каждой нашей минуте вдвоем. Я осквернил. И продолжал это делать, даже видя... Мне так жаль, что я сделал это с тобой, я... — Но ты не делал! — кот жмурится, вырывается из чужих рук, закрывает лицо ладонями, сгорбившись над Шамурой. — Я сам пошел на это, сам! — Ты был незрел и юн! Я втянул тебя во все это, не ведая последствий! — Я трахнул тебя в Лимбе тогда! Я! Не ты! Почему ты говоришь о том, что виноват ты, когда это все началось потому, что я возжелал тебя по своей воле?! Все это время, когда мы целовались, когда мы касались друг друга, я хотел большего, но ты словно избегал меня в этом плане! — Потому что ты не смог бы отказать мне! Я ужасно боялся сделать хуже! — Это не значит, что виноват тут только ты! Нам не было плохо тогда, и я не ощущаю... — Нам плохо сейчас Нариндер! Калламар был прав, я стану несчастным с тобой, — голос Шамуры ломается, и он стонет, тяжело сглатывает, скребет когтями хитиновый лоб. — Мы оба станем несчастны, еще более несчастны, если это продолжится. Я создал в тебе эту... эту грязь! Это непотребство! Шамура тяжело дышит, закрывая рукавом глаза, сжимая хитиновую ладонь в кулак так, что кажется, что когти просто сломаются. — Ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь? Такой я, который тебя желает? — словно возмущенный спрашивает младший, и паук молчит, тихо сопит в ткань рукава. Нариндер слышит, что он плачет. Почему он так держится за соитие с ним? Почему так держится за свой образ, податливый и похотливый, омерзительный в своей натуре и проявлении? — Да, Нариндер. Мне не нравится то, что я из тебя сделал. И кот молчит, соприкасаясь ногами с холодным полом. Невероятная подавленность и ком в горле, когда он отводит от Шамуры взгляд. Выпрямляется в спине и отряхивает белые одеяния, словно ничего и не происходило. Словно они только что не нежничали на этой койке после рабочего дня. — Мне было стыдно, но я думал, что я делал это для тебя. Что тебе это нравилось. Ты же всегда хотел, чтобы я соответствовал. Я подумал, что так ты полюбишь меня больше. — Я уже давно не ожидаю от тебя соответствия. Нариндер сводит руки в замок и слышит, как дерево каркаса кровати скрипит. — Иногда мне кажется, что мы просто друг другом одержимы, как демонами. Когда я вижу тебя, у меня внутри пробуждается некое жгучее чувство, и я даю ему себя обжечь. Потому что в конце концов я ощущаю, будто бы действительно нужен. — Ты мне нужен просто так. Без этого всего. Мне достаточно тебя рядом. Ты давно уже не маленький ребенок, а я давно уже не твой наставитель. Нам... мы не нужны друг другу, чтобы быть полноценными. Сзади слышится тяжелый вздох, когда паук выпрямляется в спине. Где-то в угольно-черной шерсти теряется слеза, которую Нариндер мажет пальцем. — Конечно же, не все сразу. Нам... обоим будет тяжело перестроиться, — тихо продолжает паук. — Но я подумал, что это решение было необходимым. Что так мы сможем наконец-то вырасти. Ты сможешь. — Я не смогу. — Твоя семья будет рядом. — Мне нужно время.

***

Сизое пасмурное небо возвышалось над домами. На улице было проще отпустить слезы и тяжесть мыслей. Калламар свел руки за спиной, обратил свой взгляд на кота, который, кажется, был полностью опустошен. — Спасибо, что доверился мне. Я ценю это. Они молчат еще мгновение. — Я не могу поверить, — шепчет Нариндер, запрокидывая голову. Он сводит рукава, чтобы спрятать ладони от света. Нариндер действительно слишком наивен. Его тысячелетнее тело совсем не оправдывает ожиданий. Смерть легкомысленен и беспечен, и это неудивительно, узнай о том, что тот прожил взаперти в Лимбо всю жизнь, общаясь лишь с одном живым существом. Которому теперь не может даже посмотреть в глаза. — Агнец знает? — Только о том, что мы... — Я понял. Кот молчит, закрывает глаза, чтобы дать каплям накрапывающего дождя пропитать собой вуаль. — Я словно что-то потерял после этого разговора. Вдали звучит гром, но он не так пугал, как Нариндер, безучастно позволяющий ливню поглотить себя. Совсем как тот Нариндер, в котором Шамура находил очарование за его неприхотливость. — Что будет дальше? — спрашивает Калламар, и по его гладкому лицу стекают капли, обжигают старые раны, но момент с его братом был дороже боли. — Я не понимаю. Но и никогда не злился. Мне... мне нужно время, ведь... я как будто... "Стал тем, кем он хотел". Нариндер кривится, силясь, чтобы не разрыдаться, и Калламар прижимает его к себе за плечи, молчаливо кладет его голову себе на грудь, давая его спине наконец задрожать. Он не представляет, что ощущает Шамура в этот момент. Не представляет, как делирий мог пленить их обоих. Не представляет, насколько сильно был одержим Шамура те тысячу лет без Нариндера. Ужасно винит себя за то, что позволил им так ошибиться. И Калламару тяжело. Он сжимает мокрую робу кота пальцами, опускает голову, позволяя слезам скатиться по щекам, смешаться с дождевыми каплями. Тяжело выдыхает воздух, вслушиваясь в далекое грохотания в небе. Теперь у Шамуры и Нариндера не будет иного выбора, кроме как посмотреть на мир вне друг друга. Выйти за рамки одержимости. Узнать, как жить самим, вне зависимости от чужих ожиданий. Калламар глядит в тяжелое небо. Слякотно.