Bright Night Flowers

– Но ты по-прежнему можешь помогать им. Просто будь рядом. Твоего присутствия достаточно, чтобы вдохновлять. Такова правда. А тебе нужно расслабиться и отдохнуть. Голос Шоты мягкий, но настойчивый. Подчëркивающий каждое слово уверенностью. Тошинори подавляет всхлип. Он не был полностью уверен в том, что Шота останется, не после его слов, произнесённых так безнадежно. И он не стал бы винить Шоту, если бы тот ушёл. Есть много куда более важных вещей, требующих внимания. Но Шота всё же остался. И не просто остался – потянулся помочь. Тошинори не в силах препятствовать нахлынувшему на него облегчению. Ему не хочется. Это лучшее, что он чувствовал за много лет. – Не извиняйся за то, что жив, – вновь говорит Шота, также тихо, как и прежде. Это становится последней каплей. Тошинори наклоняется вперед, судорожно всхлипывает, несмотря на зажатый руками рот. Шота не произносит ни звука, являя собой образец надëжности, встречая ночной холод на стороне Тошинори. Тошинори рвано выдыхает. Слëзы жгут ему глаза. – Спасибо, – слова едва слышные, полные благоговейной благодарности. Он бы сказал больше, если б доверял сейчас своему голосу. Ветер – тихий и спокойный – теперь единственный звук между ними. Тошинори вытирает слезы. Он пытается казаться сдержанным, хотя у него нет иллюзий насчет того, что Шота не заметил потерю самообладания. Тем не менее, Шота ничего не говорит. Тошинори благодарен ему. Взяв эмоции под некое подобие контроля, он поднимает взгляд к небу. Звëзды едва-едва светятся. Узел в его груди чуть ослабляется. Только сейчас он понимает, как тяжело было ощущать поглощающее бессилие, созданное мыслями обо всем том, что осталось позади, о том, с чем он оказался не в силах справиться. И не имеет значения, что он сломлен – разорван на части способами, о которых никогда прежде не подозревал. В конце концов, он – всего лишь часть чего-то гораздо более значимого. Звено в древней цепи, ведущей к цели, которая намного величественнее, чем он в любой момент его жизни. Ничего больше. Или, по меньшей мере, – так было ранее. Решение продолжать жить оказалось непростым выбором. Он думал, что все началось в Камино, однако сейчас уверен, что раньше. В неизменной радости Мидории, не важно, видел он Тошинори в форме Всемогущего или нет. В заботе Тсукаучи, ограниченной расстоянием между ними, но по-прежнему заметной. В доброте его коллег, не пропавшей даже после открытия истинной формы. В моментах, похожий на настоящий. В которых Шота рядом, молчаливый и надëжный, несмотря на все логичные причины, почему ему не следовало оставаться. Тошинори улыбается – коротко и лишь для себя одного. – Не против, если я присяду? – он удивляется, услышав голос Шоты. Тошинори чуть двигается – отвечает без слов. Шота садится на освободившееся место, плавно и будто бы привычно. Против воли Тошинори напрягается, перестает замечать холодный ветер. Они не соприкасаются, но Шота близко. Ближе, чем любой из них обыкновенно позволил бы. Это приятно в странном, пугающем смысле. Шота дышит на озябшие руки, а после прячет их под защиту слоев оружия захвата. Тошинори подумывает о том, чтобы предложить свою куртку. Может быть, даже сесть ближе, чтобы согреться. Но он знает, что от первого предложения Шота откажется, а его вторая идея кажется уже какой-то неприлично смелой. Он не хочет рисковать этим мирным моментом между ними. Рисковать отпугнуть Шоту. Он заталкивает подальше настойчивое желание бросить какую-нибудь бессмысленную фразу о звëздах или о морозном воздухе. Приглушение гула мыслей в голове при помощи смолл-тока – беседы, которая ничего не значит, но которую не сложно поддерживать – давно стало его второй натурой. Однако это почти наверняка рассердит Шоту. А Тошинори думает – надеется – что выяснил, как избегать подобного. Он выдыхает, заставляя напряжение покинуть тело. Не пытается сделать что-либо с повисшей неопределенностью. Нет смысла позволять панике поглотить его. Остаться было выбором Шоты, а Тошинори слишком слаб, чтобы пытаться его изменить. Эгоистично – но он позволяет себе быть эгоистичным, потому что в данный момент, всего на секунду, ему не хочется чувствовать себя одиноким. Особенно когда он наконец озвучил то, о чëм боялся говорить вслух столько времени. На них налетает особенно колючий порыв ветра, нисколько не похожий на лёгкую прохладу, витавшую в воздухе ранее. Тошинори вздрагивает. – Каким был другой вариант? – голос Шоты рушит хрупкое молчание. Тошинори оборачивается в смятении. Единственное свидетельство того, что Шота чувствует себя неуютно, – пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в оружие захвата. Грудь Тошинори обжигает горячей нежностью. Ему нравятся мысли о том, что что-то настолько простое может его согреть. – Что? – спрашивает он слабо, слишком ошеломленный, чтобы выдавить что-нибудь более осмысленное. – Ты решил жить, – настойчиво повторяет Шота, – каким был другой вариант? У него было достаточно времени, чтобы мозг успел перезагрузиться, однако теперь Тошинори колеблется по совершенно иной причине. Самое большее, как ему удается отреагировать, – издать глухой звук удивления. А он уже было думал, что разговор окончен. Всё его заново обретенное самообладание насмарку. Шота поднимает взгляд. В тёмных глазах горит странное опасение. Тошинори почти забывается из-за эмоций, спрятанных в глубине его взгляда. Жалкие оправдания, которые он мог бы легко и быстро выдумать, так и не срываются с языка. Шота выглядит отчаянным. Будто боится ответа. Это не то, что Тошинори привык видеть, смотря на него. Кажется нечестным обжигать Шоту правдой, которую скрывали за собой его слова. Обжигать беспощадными подробностями из видения Ночноглаза и противоречивыми ужасом и облегчением, которые оно пробудило в нем. Но, Боже, Тошинори очень, очень устал. Устал быть опорой и держать всё, что чувствует, внутри себя, пока не начинает казаться, что ребра просто-напросто сломаются. Внезапно всё сдерживаемое взвивается внутри с огромной силой. Он зажмуривается, чтобы бороться с этим неожиданным порывом. Рука Шоты опускается на его предплечье. Не давит, просто напоминает, что он по-прежнему здесь. С губ срывается поражённый вздох, глаза распахиваются в удивлении. Приняв его шок за нежелание контакта, Шота отстраняется. – Извини. «Это не из-за тебя», – хочет сказать Тошинори. В груди осядает вина, достаточно ощутимая, чтобы голова начала кружиться. Шота ни при чем. Во всём виноват его собственный переломанный, спутанный разум. Он сжимает руки в кулаки. Поколебавшись, Шота решается окликнуть его: – Тошинори? Внезапно оглушающая волна эмоций, которые он не может описать, накрывает его. Он едва чувствует, как тело немеет. Это ощущается не так естественно, как раньше. Руки дрожат. – Я не знаю, что ты хочешь услышать, – говорит он в конце концов не без нерешительности в голосе. – Что насчёт правды? Правды. Если бы у Тошинори остались силы, он бы рассмеялся. Честность – это слабость, которую он никогда не мог себе позволить. Если хотел защитить образ Символа. Однако сегодня ночью прятать слабость он не в силах. Голос звучит механически даже для него самого: – Что тут скажешь? Так или иначе, мне пришлось бы умереть. Шота хмыкает. Принятие, ничего более. Напоминание о том, что он слушает. Что слова Тошинори важны. Следующие откровения вылетают сами: – С тех самых пор, как меня ранили, я думал, что это неизбежно. Несколько лет я просто... Бежал, не останавливаясь, навстречу тому, что ждало впереди. А был ли смысл делать что-то другое? – Что изменилось? – спрашивает Шота настолько тихо, что вопрос едва можно расслышать. Тошинори вздыхает: – Я думал... Что битва в Камино была именно тем, чего я ждал. Когда я увидел Все За Одного, то был уверен, что не смогу уйти живым. Однако... – унять трясущиеся руки не выходит, – мне удалось. И, – голос надламывается, – я не знал, что делать. Шота наклоняется в его сторону, позволяя их плечам соприкоснуться. На глазах Тошинори выступают слезы. В этот раз он не отвлекается на попытки стереть их. Не дав себе времени на сомнения, он позволяет телу найти опору в плече Шоты. Шота не делает попыток отодвинуться, даже устраивается поудобнее, чтобы принять неожиданный вес. Нечто приятное и ранящее своей неизвестностью сжимается в сердце Тошинори. Он так устал держаться. Даже кратчайший миг, в котором это не нужно – в котором этого не ждут – в недалёком прошлом был бы немыслимой роскошью. – Я не знал, что делать, – продолжает он, тихо и уязвимо, – но понял, что в тот миг, когда я столкнулся лицом к лицу со смертью, которую ожидал... В ту секунду для меня не было ничего более желанного, чем остаться в живых. Что бы ни ждало меня впереди. До того момента... Я полагал, что забыл это чувство. – И как это чувствовалось? – голос Шоты тихий. Понимающий. – Это было, – Тошинори пытается подобрать верное слово, – пугающе. Страшнее любого злодея, с которым мне доводилось сражаться. Я не знаю, как описать. Как будто туман, который застилал мне глаза, рассеялся, но было слишком поздно. – Ты всё ещё это чувствуешь? Тошинори смотрит на свои руки. Они выглядят чужими. Будто принадлежат кому-то другому. – Я... Чувствовал какое-то время. Иногда чувствую с прежней силой. Но... Я не хочу больше ощущать подобного. Есть столько всего, ради чего можно ждать будущего. Шота почти незаметно двигается ближе. – Например? – в его голосе слышна безумная надежда. Тошинори тоже подаётся ближе, улыбаясь. Как и раньше, улыбка короткая, личная. Рождённая воспоминаниями о выпитом чае, нетрезвом смехе и спрятанной в спорах нежности. Воспоминаниями об отсутствии подозрительности и страха, о незнакомом ощущении удовлетворения. Воспоминаниями о Шоте, ненавязчиво согревающем в ночной холод. – Всё, – выдыхает он и внезапно осознаёт, насколько это слово правдиво, – рассветы. Каждый раз, когда студенты берут новый рубеж. Воздух и ветер в нóчи, как эта. Чай, который ты делаешь для меня каждое утро. Чувство, которое возникает, когда я забочусь о самых незначительных вещах. Он снова сжимает кулаки, зажмуривается, чтобы сдержать слезы. – Всё это... Я не мог вообразить, что оно станет мне так дорого, – он понижает голос, – всё то, что мне никогда не положено было иметь. Но теперь, когда оно у меня есть... Я не хочу расставаться. Шота хмыкает. Почти смеётся. – Та самая нелепая сентиментальность, которую я ожидал от тебя услышать, – несмотря на выбранные слова, в голосе прослеживается нежность. Сердце Тошинори захлëстывает умиротворением. Рука Шоты находит его. Тошинори едва дышит, позволяя переплести их пальцы. – Я рад, – говорит Шота ласково, прежде чем опустить голову на плечо Тошинори, – я рад, что ты такой эксцентрично нелепый. Если это означает, что ты останешься жив, рядом с людьми, которые заботятся о тебе. Тошинори позволяет себе выдохнуть. – Долгое время мне было слишком страшно хотеть этого. – Тебе по-прежнему страшно? – Шота выпрямляется, обращая на него изучающий взгляд. Тошинори недоверчиво посмеивается. – Я никогда не перестаю бояться, – он медлит, и слова повисают в молчании. Рука Шоты горячая по сравнению с его. Тошинори обводит большим пальцем его костяшки. – Однако... Сейчас я думаю, что готов бороться ради этого. Шота снова двигается ближе. В его движениях видна странная уверенность. – Если тебе начнёт казаться, что это не так, – произносит он, мягко, но решительно, – помни, что ты не одинок. И... Ты сделал то, что было необходимо. Я не врал, когда говорил, что ты всё ещё можешь помочь. Но ты ничего не должен миру, – он глубоко вздыхает, не сводя глаз с их рук. Чуть сжимает пальцы. – Ты сделал достаточно, чтобы жить. Грудь Тошинори стягивает болью. Эта боль великолепна. Доказательство того, что он жив, сокрушающее и пугающее. Он зажимает рот свободной рукой, заглушая полный боли крик, вырывающийся из него. Шота поддерживает его, когда он сгибается пополам. Его рука обвивает руку Тошинори. Удерживая его в жизни. Тошинори никогда это не потеряет. – Спасибо, – шепчет он приглушëнно из-за рыданий. – Постараюсь запомнить. – Хорошо, – Шота накрывает кисть Тошинори второй ладонью. Через тело проходит волна тепла. – Люди ценят тебя таким, какой ты есть, – несколько секунд тишины, а затем очень тихо: – Я ценю тебя таким, какой ты есть. Тошинори улыбается, хотя новая волна чувств захлëстывает его. Эта улыбка кажется самой настоящей из всех, которыми он улыбался за долгие годы.