Вместе мы едины 2: На пути друг к другу

Услышав, что остальные потихоньку начали просыпаться, Тилль поднял Рихарда на руки и отнес в спальню. Он бережно опустил его на кровать и занялся с ним любовью, нежно и деликатно напоминая о том, насколько их отношения были важны. Рихард не ожидал, что утренний разговор закончится таким образом. Он настолько погряз в вине и мыслях о том, что не заслуживает любви и признания Тилля… И только, когда тот проник глубоко внутрь, шепча признания, Рихард отпустил себя и застонал от удовольствия. После оргазма Тилль держал его в своих руках дольше обычного, желая убедиться, что Рихард больше не сомневался в своей желанности, безопасности и любви. Тот в ответ жадно наслаждался вниманием и благодарно принимал его, забив на вину. Он все еще не понимал, почему Тилль был настолько всепрощающим, но одновременно радовался тому, что у них все налаживалось. Через некоторое время Тилль крепко сжал Рихарда в своих руках в последний раз, а затем перекатился и встал с кровати. Несмотря на то, что оргазменная дрожь уже давно прошла, Рихард все еще чувствовал, что его дыхание было сорванным. Неужели все дело было в любви? Он фыркнул, подумав об этом, и Тилль тут же повернулся к нему. — Что? — Я просто подумал, что это все… так мило, — Рихард покачал головой и улыбнулся. — Что «все»? — Вот это все, — он обвел комнату рукой. — Я совсем не ожидал, что окажусь в одной постели с тобой после того, как мы поговорим. — Неужели ты и правда думал, что я выставлю тебя за дверь? — фыркнул Тилль. Рихарду оставалось только кивнуть. — Что ж… К счастью для тебя, я не из ревнивых. Хотя, если ты вдруг решишь полностью променять меня на кого-то другого, тогда я буду ревновать, да. — Уж этому не бывать, — уверенно сказал Рихард, садясь на кровати. — Ой ли? Даже если Шнайдер продолжит оказывать тебе знаки внимания? Продолжит смотреть на тебя своими «горячими, страстными, голубыми глазами», пока мы сидим в машине? Рихард схватил подушку и кинул ее в Тилля. Тот засмеялся и выставил закастованную руку перед собой, чтобы отбиться от атаки. Хрясь! Улыбка Тилля застыла, и он начал стремительно белеть. Его рот открылся, как будто он собрался сказать что-то, но никаких звуков не последовало. Глаза Тилля закатились. Он прижал гипс к груди и начал нянчить его. — Тилль? — позвал Рихард. — Что такое? Тилль осел на пол, бережно ухватив себя вокруг раненного запястья. Его плечи задрожали, и он начал раскачиваться вперед назад. Вдруг он занес второй кулак, будто собирался ударить им по полу, и Рихард тут же подскочил к нему, пытаясь остановить. — Тилль, стой! Все хорошо, я здесь. Я рядом. Что такое? Сильно болит? Тилль тяжело и рвано дышал, его грудь быстро вздымалась и опускалась. Рихард увидел, что в уголках его глаз стояли слезы. Тилль едва заметно кивнул, его челюсти были крепко сжаты, и он сжимал и разжимал кулак. — Черт, Тилль… Прости, мне так жаль… Что я могу сделать? Мне принести тебе что-то? В ответ Тилль только покачал головой. Рихард почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он начал поглаживать Тилля по спине, все еще держа его за здоровую руку. Шли минуты. Рихард зашептал успокаивающие слова, по-прежнему неуверенный, что это могло помочь, но вдруг дыхание Тилля замедлилось и перешло от судорожных коротких вздохов к тяжелому, глубокому дыханию. Он открыл глаза, и Рихард увидел в них боль так же ясно, как и то, что они были зелеными. — Тилль, позволь дать мне тебе обезболивающее, — взмолился он, — позволь мне быть тем, кто решает, когда причинять тебе боль. Тилль покачал головой и выплюнул сквозь сжатые зубы: — Я в порядке. Рихард обнял его, но сам посмотрел на валявшиеся рядом штаны, в кармане которых все еще лежала визитка от доктора. Он вспомнил слова о том, что ему стоило обратиться за помощью, если боль станет невыносимой. Невыносимой… Он наконец, понял, что значило это слово. Отстранившись, Рихард снова посмотрел Тиллю в глаза. Тот прикусывал губу, чтобы не заплакать. Тогда Рихард понял, что лучше попросит прощения, чем будет ждать разрешения. К тому же… Ему было не впервой извиняться. Он делал это ради Тилля. Он принимал решение, которое Тилль не мог принять из-за своей гордости, и это оправдывало поступок.

***

Напомнив Рихарду о том, что он не ревнивый, Тилль перекатился на кровати и поднялся. — Уж этому не бывать, — сказал Рихард, ухмыляясь. Тилль пылал. Секс всегда наполнял его энергией, игривостью, особенно если был приятным. Этот раз был особенно приятным, и Тилль чувствовал себя заряженным на двести процентов. — Ой ли? — он поддразнил Рихарда, состроив невинное лицо. — Даже если Шнайдер продолжит оказывать тебе знаки внимания? Продолжит смотреть на тебя своими «горячими, страстными, голубыми глазами», пока мы сидим в машине? Тилль знал, что получит подушкой в лицо еще до того, когда та поднялась в воздух, и засмеялся, прикрываясь руками. Хрясь! Перед глазами сверкнула молния. Все мысли мгновенно пропали из головы. Он не мог вздохнуть или выдохнуть, и боль обрушилась на него, как цунами. Он не был готов… Он не был готов, к тому, что последовало за ней. Боль была настолько сильной, что откатила его к тому моменту, с которого все началось. Проблема мазохизма скрывалась глубоко-глубоко в подсознании. Намного глубже физического удовольствия. Он нуждался в боли, намного больше, чем Рихард — в сигаретах. Зависимость от нее была сильнее, чем от героина. Боль произрастала из самых глубин его души, и помогала ему справиться с… Боль дарила ему облегчение — из-за этого он и обратился к Рихарду в самом начале. Боль ломала его на части, когда ему нужно было быть сломанным, чтобы собрать из частей что-то новое… Боль служила необходимым наказанием, чтобы он выучил урок и заслужил прощение. Тилль понимал все это только через боль. Боль, к которой он был готов. Боль, к которой он не был готов, пугала и парализовывала. Прямо как сейчас. Боль накатывала волнами, пульсируя и заставляя дергаться, как будто он окунул руку в жидкий метал и по какой-то причине не мог вытянуть наружу. Тилль не заметил как упал на пол, пытаясь одернуться от воспоминаний, которые накатывали на него. Если только… Если только он мог перекрыть этот сигнал другим… Тилль занес вторую руку. — Тилль, стой! Все хорошо, я здесь. Я рядом. Что такое? Сильно болит? — голос Рихарда с трудом пробивался через завесу. Тилль стиснул челюсти злясь на то, что Рихард воспрепятствовал его облегчению. Он кивнул, пытаясь сказать, что ему нужно еще. — Черт, Тилль… Прости, мне так жаль… Что я могу сделать? Мне принести тебе что-то? «Отпусти чертову руку», — хотел сказать он, но только покачал головой. Они продолжили сидеть. Боль накатывала все сильнее и сильнее, проносясь вспышками в сознании. Иногда до Тилля доходили какие-то звуки и прикосновения, не приносивший облегчения. В конце концов, боль стала достаточно тупой, чтобы он смог по крайней мере открыть глаза. Перед ним тут же оказалось обеспокоенное лицо Рихарда. Тилль посмеялся бы над ним, если бы не боль. — Тилль, позволь дать мне тебе обезболивающее, — взмолился Рихард, по-прежнему глядя ему в глаза, — позволь мне быть тем, кто решает, когда причинять тебе боль. Из всего, что Рихард мог сказать, это было самым бесполезным предложением. И, хоть Тилль понимал, что именно он имел в виду, он все равно выплюнул: — Я в порядке. Речь потихоньку возвращалась. Боль уходила. Постепенно, но она оставляла его. Прошло довольно много времени, прежде чем Тилль почувствовал, что способен встать на ноги. Он все еще придерживал руку так, как будто кто-то отрубил ее поперек предплечья. Убедившись, что Тилль был в относительном порядке, Рихард поднялся с пола и оделся. Тилль же продолжил сидеть на полу, откинувшись спиной на кровать. Он почувствовал, как его глаза дрогнули от усталости — все же боль выматывала и высушивала. Тилль услышал, как Рихард сказал, что собрался в магазин, и только лениво помахал ему вслед. Боль уменьшилась больше чем на половину, и он намеревался не двигаться, лишь бы оставить все так, как было. — Я только немного посплю, Шолле, — пробормотал Тилль. В конце концов, он ненавидел просыпаться до рассвета. И, пусть утро оказалось потрясающим, борьба с болью выматывала. Он почувствовал поцелуй на губах. — Не забудь виски, — пробормотал он, когда Рихард открыл дверь. Через некоторое время Тилль взял подушку и завалился на пол, бережно прижав больную руку к груди.

***

Рихард накинул пальто и недовольно зарычал в поисках ботинок. И куда, черт возьми, он закинул их? О чем он только думал вчера? — Что-то ищешь? «Черта помянешь, он и…» — Ботинки. Хочу сходить за обезболом для Тилля. Шнайдер нахмурился. — С ним все в порядке? Наткнувшись на один ботинок в гостиной, Рихард впрыгнул в него. Второй обнаружился в коридоре. — Он ударился рукой и выглядел так, будто отключится. Дела плохи. — Я думал, Тилль был против обезбола, — пробормотал Шнайдер. — Плевать я хотел на то, за он или против. Если он не может вести себя, как взрослый, то я — могу, — Рихард ругнулся. Шнайдер поднял руки, смиряясь. — А я тут причем? Если ты говоришь, что ему нужен обезбол, я тебе верю, — он продолжил смотреть за Рихардом, пока тот надевал ботинки. Несмотря на то, что все его внимание было направлено на Тилля, Рихард по-прежнему ощущал, как между ними полыхало напряжение. — Я могу пойти с тобой? — неуверенно предложил Шнайдер, протягивая ему ладонь, чтобы помочь подняться. Рихард на мгновение замер, но все же взял его за руку и поднялся. — Хорошо, пойдем.