Юра
21 сентября 2025 г., 21:20
Новый выпуск все никак не хотел толково монтироваться – Юра потратил битых три часа, чтобы свести концы с концами, но не получалось. Остервенело стуча пальцами по кнопкам пульта, Грачевич не хотел признаваться (даже самому себе), что причина его нервозности кроется вовсе не в неудачном выпуске. Дело в другом.
Раздавшиеся по коридору шаги заставили Журналиста вздрогнуть - никого в этот день и в этот час он не ожидал увидеть на работе. Все ведь должны счастливо отмечать Пасху в своих домах. Или…не все?
– Так и знал, что найду твою поросячью мордашку тут. Работаем в выходной, my little дружочек? – голос Ричарда звенел нотками оптимизма настолько ярко, что становилось тошно. Микрофон лег в руку привычным жестом.
– Кто, как не я, должен поднимать журналистику с колен, на которые ты ее поставил? Это я тебя спрашиваю, Ричард! – не удержавшись от едкого комментария, отозвался Журналист. Не хотелось, чтобы этот роскошный директор Девятого канала прознал, что у Грачевича на душе. А он может: применит свои психологические штучки, и пиши-пропало. Идти на сближение было никак-как-никак-никак нельзя.
– А, все язвим и язвим, – довольно улыбаясь, нараспев произнес Сапогов. – Язвительная твоя натуrrrrа…хочешь кулич?
От неожиданности Грачевич растеряно икнул, уставившись на модного придурка во все глаза.
– Чего-чего хочу?
Видимо, опасаясь повторить ситуацию с фразой «встретимся в koridore», Сапогов неопределенно махнул рукой.
– Ты слышал меня, журналистская душонка.
– Слышал, да, – издевательски отозвался Юра, но заметив погрустневший взгляд Сапогова, поспешил добавить, – хочу, конечно. Сам испек что ли?
– Ты думаешь, я замарал бы свои мягкие ладошки в липком тесте, дружочек? Высоко меня ценишь, haha.
– Нет, просто хорошо знаю твою фешенебельную внутренность. Поэтому меня охватили жуткие сомнения, от которых я до сих пор не оправился. Такие же жуткие, как конкистадоры тринадцатого века, резавшие все и всех на своем пути.
– Ты слишком недоверчивый, my dear. Но ты поедешь?
– И что, даже не скажешь куда?
– Какая тебе razhniza? Ты до сих пор мне не доверяешь? – брови Сапогова удивленно взлетели вверх. Грачевич мысленно вынужден был признать: после всего, что между ними было за последние месяцы, было бы странно не доверять Ричарду.
– Поеду, коль нет у меня выбора. Но учти, Ричард, если ты что-то задумал….
– Я тебя umolay, ты тонул в болоте. Если бы захотел избавиться от твоего grasheshnogo взгляда – давно бы это сделал. Come on, come on.
Рядом с Ричардом Юре странным образом становилось спокойнее – но только в последнее время. Они довольно резво и спонтанно перешли в стадию безумного сближения и Юра пытался этому всячески противиться. Скрывать отношения от коллег было занятием весьма увлекательным, но вполне ожидаемо, долго они не продержались. Проебка случилась на пустом месте: вернувшийся из столичной командировки Ричард настолько изголодался по своему журналюге, что набросился на него в любимом коридоре. Грачевич был не в состоянии противостоять соблазну, так что отвечая на поцелуи Ричарда, толкнул спиной первую попавшуюся дверь. В порыве буйной страсти они залетели в помещение, Юра наткнулся бедрами на стол…и на взгляды шокированных коллег. Ричард же, поглощенный тщательным изучением шеи Журналиста, слишком поздно заметил посторонних. Конечно, директор Девятого канала, сохраняя свойственную ему невозмутимость, покрепче обнял Грачевича одной рукой за талию и что-то сладостно произнес по поводу: «демонстrrrrации нового способа взаимодействия с cooolegoy». А потом элегантным жестом утащил Грачевича обратно в коридор – пока никто из присутствующих не начал задавать никому ненужные вопросы.
И раз уж их отношения стали рассекреченными, как и большинство дел, расследуемых Грачевичем, то и скрываться больше не было смысла. Однако Юра до сих пор не привык к этим явным проявлениям чувств: вот даже сейчас, когда он наконец справился с надоедливым, заедавшим дверным замком своего кабинетика, и Ричард попытался взять его за руку, Грачевич по инерции одернул ладонь.
– Прошу прощения. Привычка, – виновато произнес Журналист, но Ричард счел его смущение невероятно умилительным. Грачевич прекрасно выучил уже этот взгляд своего директора.
– Ох, Юrrrrrrrrа… – нараспев произнес Ричард его имя и у Журналиста едва не остановилось сердце. Знает ведь чертов аристократ, как на него действует обращение по имени, особенно, из его роскошных уст. Грачевич бы вечно слушал, как Ричард произносит его имя, когда стонет под ним, или, когда по утрам зовет его завтракать, или, когда обращается при всех на общей летучке, хитро сверкая глазами из-под роскошных очков…
– Мы, кажется, вот совсем уже хотели отправляться, – запинаясь и волнуясь произнес Грачевич, не в силах сопротивляться любимому гипнотизирующему взгляду. Ричард шагнул к нему ближе, хватаясь руками за воротник его кожанки.
– Не сахаrrrные…подождут, – уверенно произнес он, прежде чем притянуть Журналиста к себе и накрыть его губы своими. Юра даже не пытался вырваться: во-первых, никакой сумасшедший трудоголик, кроме них двоих, сюда в воскресенье не заявится, а, во-вторых, Юре хотелось этого. Хотелось остаться здесь, с Ричардом наедине, хотелось отвечать на его жадные поцелуи, хотелось никуда не уходить… Но его директор, раздразнив, отстранился и, поправив очки, кивнул в сторону выхода. – Все, go, go, go.
– Коварная ты душонка… – недовольно проворчал Грачевич, позволяя светловолосому взять себя под локоть.
– Я – бе-зус-лов-но, – по слогам произнес Ричард, горделиво вышагивая рядом с возлюбленным. – Но водитель уже ждет. Maybe проклял нас. Раз сто.
– Я думал, я отвезу нас, – Грачевич остановился, нахмурившись. Ричард недовольно цокнул, закатив глаза.
– Ну что ты у меня такой упрямеццц…
– Нет, а как я ласточку брошу тут? Завтра от нее совсем уж ничего не останется!
– Это от нас ничего вечером не останется, если мы на твоей машине поедем. Ты собрался пьяным за руль сесть?
– А я буду…пьяным? – удивленно вскинув брови, поинтересовался Юра, и Ричард хмыкнул.
– I think ты already…от любви ко мне?
– Ричард!
– Там, куда мы едем, – наклонившись к уху Журналиста, соблазнительно зашептал Сапогов, посылая целые волны мурашек по телу своей бедной жертвы, – будет твой lovely ликерчик. Неужели откажешься?
– Ага, ЩАС! – возмутился Грачевич, вскидывая голову. – Не дождешься! Ладно, давай сюда этого своего водителя-вредителя!
– Ну вот! Другое дело! – восхищенно присвистнул Ричард, потащив Грачевича к выходу.
***
Несмотря на общую, до этого весьма веселую обстановку, которую создавал Ричард своими рассказами, на Юру все равно опустилась необъяснимая, жестокая грусть. Еще бы – вообще-то Грачевич ненавидел Пасху. И во взрослом, сознательном возрасте, никогда ее не отмечал, хотя очень хотелось. И вот сейчас, когда Ричард вез его на общую сходку, Юра напряженно думал о том, чтобы выпрыгнуть из машины прямо на ходу – а с Ричардом он потом как-нибудь объяснится. Наверное. – Что случилось, my dear? – осторожно поинтересовался Ричард, заботливо касаясь плеча Журналиста. Тот отвернул взгляд от окна и едва не уткнулся носом в лицо Сапогова. – Не знаю, как говорить тебе такие штуки… – Как есть говори, – спокойно отозвался Ричард, внимательно глядя в любимые глаза. – Я не в настроении кусаться. It’s okay. – Просто я…не люблю все эти сборища и Пасхальные отмечания, - опустив взгляд на свои руки, расстроено и тихо произнес Грачевич. Сапогов взгляд от его лица не отводил, ожидая продолжения, но Журналист больше ничего не добавил. – Why? – Да я… – начал было Юра, но тут же скосил взгляд в сторону водителя. Его напрягало присутствие посторонних ушей и глаз: может, это уже была проф деформация, может быть, паранойя, а может быть, он просто сам привык вслушиваться во всевозможные разговоры вокруг, чтобы получить ценную информацию. Так что, если бы кто-то сделал также, он бы не удивился. Ричард, заметив взгляд партнера, отцепился от него и, подавшись вперед, постучал костяшками по плечу водителя. Тот, мгновенно приняв сигнал, закрыл окно, разделявшее пассажирский и водительский отсек. – А так можно было?! – удивленно воскликнул Грачевич, округляя глазенки. Ричард самодовольно усмехнулся. – Мне можно все. Да Гриша прислал своих ребят, так что летим с комфортом. Rrrаскажешь теперь? – В детстве, когда я еще жил с родителями, мы на Пасху всегда ездили к тетке… – собравшись с мыслями, начал Журналист. Он не был до конца уверен, что Ричарду стоит знать эту историю, однако, он учился доверять своему мужчине, а значит, для этого надо было делать какие-то значимые шаги. – Она была странная, как наши радиоактивные болота, и злая, как вампиры-убийцы в Трансильвании…а нервы у нее были истощённые до пределов человеческих способностей. Не знаю уж, из чего она готовила еду, но иногда складывалось жутчайшее ощущение, что и человечинкой она не брезговала, а в большинстве своем – как из помойки добывала. Жуткая жуть, одним словом. Но мы ездили, да. И на попойках этих вся семья собиралась: пили, истории рассказывали друг другу, от которых кровь сворачивалась в трубочки, обсуждали всех, кого знали и не знали, буянили. Бывало, что и на улицу выплескивались таким составичиком убийственным и кошмарили проходящий люд. Мне, конечно, там всегда было плохо, хотелось безвозвратно в лес уйти, чтоб затеряться и забыть навсегда, кто я и что. Ну она за городом жила, в деревне, так что вернуться в родную квартиру без родителей я б не смог. Вариантов вот совсем мне не оставили, приходилось терпеть. Бывало, что они напивались до такой степени, что уж не помнили имен своих, да и про меня все забывали. Тогда я уходил подальше, на улицу, даже ночью и сидел тихонько, как мышонка в коробчонке на крыльце. Ну, а потом случалось снова ужасное: кто-нибудь выходил на крыльцо дым от сигареты выгулять, и натыкался на меня. И сыпалось мне на голову миллиард бестолковых вопросов. Так что я начал уходить на огород сначала, а потом и вовсе туда где он кончается и начинается лес. Там, конечно, было страшно, но не страшнее, чем с моими родственниками за одним столом в период жарких ярых споров. А однажды мне вообще на голову смешной мальчик свалился – охотился за вороньим гнездом, чтобы заразиться бешенством, и ворона его прямо в глаз тюкнула. Вот он меня и придавил. Ну мы подружились, конечно, так что стало не так грустно жить. Мы вместе с этим мальчиком игрались, по лесу бегали, муравьев ловили…он мне показывал всякие тайные дикие места. А потом я случайно провалился в какую-то яму, и он не смог меня вытащить, конечно же. Ну я там сидел дня три, питался росой и яйцами птиц, а потом меня нашли родители. Когда протрезвели и поняли, что я пропал. Больше меня туда не возили, но я на прощание мальчику пообещал, что стану журналистом, буду ходить по лесу и расследовать всякие страшные дела. – И вы больше никогда не увиделись? – притихший Ричард подал голос и в нем было столько сочувствия, что Грачевич захотел его утешить, обняв. – Увиделись. Я в Москву уехал учиться, а когда вернулся сюда, на Девятый канал пришел работать, смотрю, а он здесь же работает. И мечту свою детскую и он, и я исполнили – бегаем по лесам и ведем передачи. Он вот «Сдохни или умри», а я – свою «Загадку дыры». – Так ты про Живу что ли? – удивленно вскинув брови, воскликнул Ричард и Юра, расплывшись в улыбке, кивнул. – Про него самого. – Вот это настоящий сюжет для журналистики! – хохотнул Сапогов, приобнимая Юру за талию. – Но я понял, у тебя – психологическая тrrrаvvvvма. Ну ничего, Юrrrrrочка, мы тебя излечим. – Спасибо, – мягко произнес Грачевич, беря Ричарда за руку и переплетая его пальцы со своими. – Я всегда мечтал, чтоб хотя бы одну Пасху провести, как с семьей, только нормальную. Ну и с тобой, и с Живой. А тут, получается, все мои мечты один ты взял, да исполнил. Спасибо тебе за это. – Не за что… – чуть отстранено произнес Ричард, задумчиво глядя перед собой. – Хотел тебе рассказать про свои детские воспоминания про Пасху, но мне сейчас стыдно, что у меня все так хорошо, а у тебя – нет. – Ну что ты, шевелюрка, – Юра поднес к своим губам ладонь Ричарда и, мягко поцеловал, произнес, – давай, я с удовольствием послушаю и с завистью позавидую.
