Pink poetry

Донхек был рожден в розово-голубых облаках сахарной ваты. Его показушная нежность, юность, мягкие щеки и наивный взгляд соперничают с его характером. Он идеалист. Сражается с неправильной реальностью и каждый раз терпит поражение. Всему миру он противопоставляет язвительность, которую, оказывается, можно легко подавить. Ему было шестнадцать, когда он впервые оказался в доме в тюдоровском стиле, с бассейном на заднем дворе, цветущим садом, красивыми комнатами и одной студией на первом этаже. Оказалось, что Марку пишется лучше и музыка его звучит лучше, когда рядом кто-то цветущий, живой, но не обремененный жизнью и, главное, невинный. В первые дни Донхек отлично справлялся со своей ролью. Конечно, родители бы не позволили ему, несовершеннолетнему, поехать к мужчине, которого Донхек знал пару дней, — но это же музыка, а ничто не распаляло желание Донхека так сильно, кроме нее. Он был до возмутительного любопытным и в первую очередь напросился посмотреть студию. Донхек слышал музыку Марка раньше, но при встрече с ним сказал, что видит его впервые и ничего не знает о нем. Оказалось, что Марк ищет вдохновение в невинности и наивности. Ни к тому, ни к другому Донхек, как он сам считает, не имеет отношения, но согласился поехать к нему и долго убеждал своих родителей. «У него своя музыкальная студия. Настоящая. Я хочу, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Это должно быть его летними каникулами. Он вернется, возможно даже раньше августа. Донхек надевает солнцезащитные очки и устраивает на шезлонге возле бассейна, пока Марк в воде со смехом цепляет девушек в купальниках за ноги. Крики и всплески воды не отвлекают Донхека от единения с роскошью, с июньским солнцем, с влажным воздухом и теплым ветром. Марк подплывает к его стороне и мокрой рукой дотягивается до его ноги, от чего Донхек вздрагивает от неожиданности. Донхеку, признаться, иногда некомфортно рядом со взрослыми (такими как Марк) друзьями. И что не он один может проводить время в этом доме. Он уверен в том, что марковы взрослые приятели обсуждают малолетнего Донхека у него за спиной, поэтому предпочитает не встревать в их разговоры, не лезть к ним лишний раз и просто отдыхать. В конце июня поздно вечером Марк заглядывает к нему в комнату. Донхек еще не спит; он, надев халат, как взрослый, стоит голыми ногами на кафеле в прилегающей к комнате ванной с открытой дверью и чистит зубы. Марк предлагает пойти к нему в комнату. Донхек сплевывает зубную пасту и соглашается, но говорит, что сам подойдет через пару минут. Он быстро умывается, достает позаимствованный у Марка одеколон с какими-то не то мятными, не то арктическими мужицкими нотками, и наносит на запястья, запястьями проводит по сгибу шеи, ключицам. Он причесывает волосы назад, проводит языком по губам, увлажняя их таким образом, и, еще раз взглянув на себя в зеркало, выбегает из комнаты на носочках. В комнату Марка он стучится тихо и неуверенно. Он не дожидается ответа и приоткрывает дверь, заглядывая. Марк сидит на кровати спиной к нему, скрестив ноги и шепотом прося его поторопиться. Донхек не осведомлен что от него требуется, но не может не доверять и проходит, садится рядом, перелезая через кровать. Он не вчера родился и ему не нужно объяснять, что Марк ему хочет предложить и это даже не сигареты. Это вообще что-то новое для него, на вид вроде обычные мелкие белые таблетки, которые можно принять за что угодно. Марк шутит, говорит, что Донхеку хватит даже крошки от этой таблетки, но тот заворожен. Это будут лучшие каникулы в его жизни. Марк просит его откусить половину от таблетки, чтобы не делить, и держит ладонь возле подбородка, словно Донхек как ребенок может выплюнуть. Тот протягивает Марку вторую половину, но протягивает к его рту. Его язык задевает кончик донхекового пальца. И они падают, вместе, их быстро утягивает в головокружительный водоворот, из них вырываются странные смешки, все вдруг становится еще лучше, чем было до. Донхек понятия не имеет сколько времени, когда просыпается на второй половине кровати Марка. Одетый, самое главное, и Марк тоже. Целовались ли они? Донхек одновременно хотел бы этого и нет. Он чувствует себя странно, реальность будто все еще не реальность. Он перелезает через Марка, едва не упав с кровати, но осторожно ставит ступни на пол, случайно схватившись за марково бедро. Только бы не проснулся, это должно быть неловко. Но Донхек решает сделать еще хуже, потому что хочет, поэтому становится на колени возле кровати, приблизившись к лицу Марка, чтобы резко вздохнуть прямо рядом с ним. Он не понимает природы своего желания, но все выглядит интимно для него. Донхек неловко накрывает его губы своими, одновременно надеясь, что он проснется, и нет. Всего легкое касание. На большее у него хватит смелости. Просто это все… выглядит привлекательно. Эти наркотики, эта студия на первом этаже, где Марк просит его сидеть с ним, пока пишет песни, этот Марк. Он ни разу не прикасался к нему без разрешения. И с разрешением бы не коснулся. Он хотел бы посвятить новый альбом инфантильности и юношеству, поэтому встреча с Донхеком сыграла им обоим на руку. Не было никакого совращения, не было ничего, кроме хлопков по плечу, как бы даже наставляющих. Донхек хотел бы, чтобы что-то похожее повторилось, но лучше чем этот раз точно не будет, потому что по пути в свою комнату он касается кончиками пальцев своих губ, думая только о своем преимуществе. Это даже не по канонам — не Марк, взрослый богатый мужчина, пристает к несовершеннолетнему Донхеку, а наоборот. Может он хотел бы, чтобы Марк был смелее, но он не станет. Он рассказывал, что не обременяет себя отношениями, посвящая себя и свое тело музыке. И наркотикам, как позже выяснил Донхек. И он попробует это снова, если Марк предложит.