Лекарство от смерти

Олег видит Серёжу — ни живого ни мёртвого, с отсутствующим абсолютно пустым взглядом, с глазами, в которых нет больше никакого совершенно узнавания. Олег Серёжу видит, звать пытается, касается ладонью горячей чужой щеки — Серёжа вдруг ласково льнёт как котёнок… Олег задыхается в припадке ярости, но ладонь свою не убирает, сам на колени встаёт, крепко голову Серёжи к груди своей прижимает, обещает, что вытащит, ведь за этим же и пришёл — чтобы Серёжу домой забрать. У Серёжи губы искусанные и бледные, мешки под глазами почти чёрные, глаза впавшие, а на руках следы — при встрече с Птицей он начинал ногтями раздирать себе кожу. Олег все повреждения его бережно обрабатывает, как только возможность появляется — а это сразу, как они из этого места треклятого выбираются вдвоём, хотя Серёжа и мало что вокруг понимает — помогает вымыться и долго, так долго и чрезмерно нежно расчёсывает ему волосы. Те отросли, но всё ещё не прибавили густоты, и никогда уже наверное не прибавят. Чёлка всё так же неровно отстрижена — это ещё с детского дома осталось, тогда воспитательница попыталась подровнять, но Серёжа вырвался, а Олег не позволил больше и пытаться. Это так давно было, а кажется — будто вчера… Вздох. Олег готовит для Серёжи его любимый чай — добавляет ложечку мёда в крепкий, чёрный. Здоровье у того шатается — стоит только им обжиться более-менее в квартире где-то очень далеко от центра Питера и ещё дальше от чёртовой лечебницы, Серёжа хватает простуду. И всё ещё не узнаёт Олега. Но по ночам льнёт к нему под бок и даёт гладить себя, вообще не запрещает касаться. Сердце Олега — почему-то не зачерствевшее за годы, что он жил войной — топит ужасная нежность и тревога, и он никогда не позволяет себе отстраняться от Серёжи, когда тот так трепетно нуждается в его заботе. В нём. Со временем становится легче. Серёжа не вздрагивает больше от громких звуков на улице, больше не плачет бессознательно по ночам, больше не пугается, если Олег как-то не так протягивает к нему руки. Серёжа то-ли привыкает просто, то-ли… Олег искренне надеется, что начинает узнавать. — Я думал… — шепчет ему однажды Серёжа поздней ночью, когда они в кровати и из всего освещения в квартире горит только неяркий, приглушённый ночник. — Ты умер. И это так ломает Олега, так рвёт ему на части в грудине сердце, что он даже не находится в первые секунды с ответом — так становится радостно, что Серёжа его действительно узнал. — Я же обещал, — говорит Олег, пока его губы находят рыжую макушку и касаются так нежно, чтобы точно напомнить об этом разговоре, случившемся ещё тогда, очень давно, так много дней и лет назад. — Я помню, — голос Серёжи чуть-чуть хрипит. Тот подолгу молчит, иногда целыми днями и это не удивительно. И это не делает хуже его в глазах Олега — наоборот, он ценит эти робкие попытки вернуться. — Но я думал… ты же знаешь, смерть невозможно обмануть. — Я нашёл как, — говорит Олег. И это последний раз, когда они обсуждают что-то подобное. И первый, когда робко Серёжа тянется сухими и потрескавшимися губами к губам Олега, прося чуть больше физического контакта. Тот целует, едва захватывая, не углубляя, но показывая — он здесь, он жив, он рядом. Теперь будет всегда.