Золотое сечение

      В школе опять менты.       Рома видел, да и слышал от других, что снова милиционеры с отделения ходят по классам с лекциями о безопасности, правда, по какой-то причине именно их класс будто бы игнорируют. Он бы предположил, что это из-за того, что нет смысла повторять одно и то же по тысяче раз, но потом как-то сам сообразил, что дело вообще не в этом, потому что увидел в одном из коридоров Тихонова, как-то странно ему кивнувшего.       Он обязательно к нему подойдет, это сто процентов. И дело не в том, что разговор пойдет о пропавшем Никите, которого Рома отпиздил накануне, а в том, что Тихонов просто не отъебется от него после всего, что уже случилось. И Пятифану было физически больно осознавать это.       Один урок сменялся другим, но старший лейтенант так к ним и не пожаловал, поэтому они с Бяшей поспешили в гардеробную, как только отзвенел звонок с последнего урока, чтобы поскорее слинять и избежать допроса. И это почти удается, потому что на входе в школу никого не было, а затеряться в толпе других школьников слишком легко, но когда они выходят из школьного двора, ему на плечо опускается тяжелая крупная ладонь. Рома застывает на месте, не произнося ни слова, а рассказывающий что-то в это время Бяша продолжает идти дальше, вообще не замечая, что что-то изменилось. — Привет, Рома, — говорит Тихонов очень слабо и хрипло. Голос его звучит необычно, но Пятифан не знает, почему так, а потому лишь бездумно оборачивается, поднимая на мужчину бесцветный взгляд. — Давай пройдем к машине и поговорим?       Школьник некоторое время молчит, наблюдая за тем, как Бяша продолжает говорить и спокойно себе пиздует дальше, и затем кивает, хотя и желания беседовать о Никите не было вообще. — Мы каждый день теперь говорить будем? — спрашивает Рома, когда они направляются к служебной машине. — Я тебя вижу чаще, чем родителей. — Поверь, в контексте всего происходящего я тоже этому не рад, — вздыхает устало милиционер.       Рома закатил глаза.       И снова они в этой машине. Из-за того, что почти весь день легавые были заняты обходом школьников, внутри было не особо теплее, чем на улице, но гораздо тише. Это Рома замечает именно потому, что не слышит уже привычного шелеста незаполненных бланков; Тихонов просто закрывает дверь и устало потирает переносицу, выглядя при этом настолько на себя не похожим, что у Ромы в голове закрадывается страшное предположение. — Ты че, — почти пораженно выдает мальчик, уставившись на Константина так, будто пришельца увидел, — с перепоя что ли?       Не, он, конечно, слышал даже от бати, что Тихонов может подбухнуть, но воспринимал это просто как чужие домыслы, а не подтвержденный факт. Пьяным его все равно никто не видел, тем более на работе, и в целом он не производил впечатление какого-то скрытого алкаша или еще чего похуже. Работу свою любил, что его и губило, подкупить его не получалось, и по доброте душевной он никого прикрывать не собирался уж тем более. На самом деле, Тихонов в этом плане был даже строже своих коллег, к которым Рома в свое время тоже умудрялся загреметь. — Да какое там, — отмахнулся мужчина.       И только со второго взгляда на него Пятифан догадался, что дело было в чудовищной усталости. Лицо мужчины было серым, а взгляд словно затуманенным, и, по правде говоря, вид у милиционера был именно замученный. — Давай быстренько с тобой пройдемся по всем вопросам, чтобы я тебя отпустил поскорее. А то твой друг тебя уже потерял, — не давая Роме спросить еще что-то по поводу своего скверного внешнего вида, продолжил Тихонов.       Пятифанов глядит вперед, замечая, как недоуменно озирается по сторонам Бяша, наконец-то тронувшись пропажи лучшего друга. Он ходил из стороны в сторону, время от времени косясь в сторону служебной машины, но не подходил ближе. — Ты же в курсе, что пропал мальчик твоего возраста? — перешел, наконец, к главному Константин.       Рома кивнул. — Да, Доронин. Все на ушах от этого, — вяло ответил он. — Но мне сказать нечего, мы кентами не были.       Тихонов устало помассировал висок. Было видно, что голова у него, скорее всего, сильно болит, и все, чего он сейчас хочет — это просто наконец разобраться со всем этом и поспать. На лицо его легла тень, словно он задумался о чем-то очень плохом.       Тихонов немного заторможено выудил из-за пазухи сложенный лист с распечаткой очередного объявления о пропаже ребенка. — Отец его — Никитки — напарник мой, — неожиданно тихо сказал лейтенант. — Я его с пяти лет знаю. Добрый пацан.       Ромка едва глаза не закатил, ощущая прилив странного раздражения. Конечно, добрый. Такие как Никита перед взрослыми лебезили, а потом слухи распускали и желали как можно больнее уколоть таких, как Рома, потому что отец мент отмажет и заступится. И, да, Никита действительно мог быть добрым с друзьями, послушным с родителями и примерным перед учителями, но Рома все равно не мог проникнуться сочувствием, зная, что для сыночка следователя подозрение, что Рому хотел убить его отец, стало причиной для насмешки и вызвало желание втоптать в грязь. — Мне сказали, что у вас стычка была и ты ударил его сильно, — продолжил милиционер. — Расскажешь?       Тон его был совсем не обвиняющий, а именно усталый, но Рома вдруг ужаснулся — что, если именно его подозревают в похищении и расправе? Он же буквально при всех на Доронина напал и потом еще и пригрозил — с легавых станется реально конкретно это повесить на него.       Видимо, легкая паника на мгновение проявилась на его лице, потому что Тихонов поспешил его успокоить: — Я не обвиняю тебя, расслабься. Просто нужно отработать все версии и опросить всех причастных.       Рома покривился. — Какие версии? — спросил он недовольно. — Что это я его мочканул?       Тихонов откинул голову на спинку сидения и тяжело вздохнул. Было видно, что не смотря ни на что ему очень трудно контролировать себя, чтобы не сорваться и не начать разговаривать с Ромой так, как он всегда говорил до пропажи Антона — резко и грубо, каждым словом ставя на место и припечатывая авторитетом. — А ты это сделал? — спросил мужчина.       Было ясно, что он уже знал ответ, но давал Роме возможность самому себя отстоять. — Нет. Просто пизданул его и нахуй послал, — ответил Рома, смотря через лобовое стекло на ходящего туда-сюда по двору Бяшу, явно его ищущего. — Тебе и так, наверное, уже рассказали все. — Рассказали, — не стал отрицать Тихонов, — но от тебя услышать все равно хочу. Что произошло?       Пятифанов закатил глаза, раздраженно вздохнув. — Да блять, — начал он явно нехотя. — Пиздел Никитка дохуя, а до меня это дошло. Вот и отхватил после уроков за свой базар гнилой.       Видя, что на Тихонова такие откровения не производят никакого впечатления, он едва не цокнул языком. — Но это все, ясно?! Мы потом просто разошлись и я не в курсе, что с ним было. Я сам только сегодня узнал, что пропал Никита. Я его не преследовал и не убивал или что вы там уже себе надумали. Похуй мне на этого Никитку, если честно, — скрестил руки на груди мальчик, сердито отвернувшись. — Если бы не пиздел, то и не вспоминал бы, что он вообще тут шароеби…л. — Если не секрет, что стало причиной конфликта? — Секрет, — буркнул Рома.       Тихонов особенно устало вздохнул, покачав головой. — Рома, — зовет его милиционер, явно пытаясь звучать строго, но накопившаяся за прошедшие сутки усталость сделала его голос скорее грустным, чем серьезным. — Мне важно знать это. — Ладно! — сдался Рома. — Он про эту хуйню в мусарне растрепал местной сплетнице, а она уже всем остальным. Так оно и до меня дошло. Не слишком-то и пиздато, а?       Какое-то время Тихонов молчит, обдумывая и услышанное, и ответ, чтобы случайно не ляпнуть что-нибудь, из-за чего Рома бы снова закрылся перед ним. — Хреново, — подает он голос. — И в данной ситуации Никита очень не прав и рисковал подставить своего отца. Я бы напомнил младшему лейтенанту о должных инструкциях и правилах неразглашения, но, как видишь, сейчас это будет совсем не к месту — в их семье уже большое горе. Учитывая все погодные условия и результаты предыдущих поисков, шанс на его обнаружение очень мал. Но мы все еще не теряем надежду, а потому цепляемся за любой шанс узнать хоть что-то, понимаешь? Вдруг ты слышал от других или видел его где-нибудь… Может, он сам тебе что-то говорил, но ты просто не обращал на это внимания?       А затем он задает вопросы, которые вводит Рому в лютейшее недоумение. — В каких отношениях вы состояли? Как он тебе?       Рома молчит несколько секунд, тупо смотря на Бяшу, который теперь временами слишком пристально вглядывался в милицейскую машину. Наконец, смысл чужих вопросов доходит до него. — Че?       Он смотрит на Тихонова с нечитаемой маской удивления и отвращения. Это ведь то, о чем он подумал, да? Нет, серьезно? Тихонов предположил, что Рома именно с ним мутит, блять?! — Не, серьезно, ты че, — повторяет мальчик. — Думаешь, я с ним…?! Нет, фу, блять, да ни за что! С чего ты вообще взял, что я с этим мусарнутым…! — Рома, успокойся, — перебил его мужчина. — Мне нужно отработать все версии. Я понимаю, как это может звучать, но я спрашиваю это не для того, чтобы тебя обвинить, а для того, чтобы все эти вероятности исключить. — Блять, да мы с ним даже не общались никогда! Я же говорил, что мы не друзья!       Тихонов снова смотрит на улицу через лобовое стекло, где Бяша, кажется, нарезал уже сотый круг вокруг машины. Лицо лейтенанта приняло настолько страдальческое выражение, что Роме бы даже стало его жаль, если бы не тот факт, что он реально думал, что он с Никитой мутит. И что это именно после Никиты Рома весь в засосах.       Фу блять, мерзость ебаная. — Понимаешь, к чему я веду, — постарался объяснить милиционер. — Может быть такое, что он хотел бы рассказать что-то, о чем не знаем мы, и на этой почве у вас возник конфликт. Поверь мне, я не стану лезть в то, с кем ты встречаешься и почему. Разумеется, если не происходит что-нибудь противоправное, нарушающее твои интересы и безопасность. Поэтому, если эта версия не подходит, то просто спокойно скажи об этом, не реагируй так остро и не атакуй. Я на твоей стороне.       Он немного помолчал, а потом добавил: — Или, возможно, вы расстались и сделали это не на самой хорошей ноте. — Да не встречался я с Никитой! Он просто всем распиздел, что меня якобы батя захуярить пытался, и получил за это пизды! Вот и все, больше ничего не происходило! — Хорошо-хорошо, — сдался Тихонов. — Давай тогда еще немного поговорим, и я тебя отпущу, а то твой друг тебя потерял. Опять. То-то Рома не понял, что Бяша его проебал уже. — Ладно, — постарался успокоиться Рома. — Че там? — Я опросил твоих одноклассников, и все как один заявили, что сейчас ты общаешься только с Игорем Будаевым. — Бяша, ага, — перебил Рома. — Хорошо. С Бяшей, — согласился Константин. — Так вот. Есть ли шанс, что это он твой мальчик? — Да еб твою мать, Костик, это че за допрос?!       Роме уже физически плохо становилось от того, что Тихонов, походу, вообще не думал о том, что нес, произнося такие стыдные и нелепые вещи, что Пятифан изнутри будто съеживался, изо всех сил стараясь не представлять ничего из им сказанного. С Никитой, блять, было даже не так уж стыдно и странно, учитывая, что Доронин вроде как был весьма симпатичным, хоть и долбоебом.       По мужчине было видно, как он хотел отругать его за такую фамильярность, но и сдержать легкую полуулыбку он не смог. — Ты угараешь надо мной, да? Мне Бяша как брат, я бы ни за что на свете.! Да и… блять, это же Бяша, я бы просто не смог! И ему точно девки нравятся, я в этом уверен. — У него есть девочка? — Нет, но… — А была когда-нибудь?       Рома нахмурился. — Нет, но это ничего не значит! И вообще, это не твое дело, с кем там я мутки мутить собираюсь или Бяша, — хмыкнул мальчик. — И ты что, ради этого меня выцепил? Чтобы узнать, не с Никитосом или Бяшей я замутил?! — Не совсем верно, но с большей части да, — честно ответил Тихонов, и Рома сполз по сидению вниз, снова закатив глаза. — Так, давай без этого. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. И чем быстрее мы со всем разберемся, тем быстрее я тебя отпущу. Вон, друг твой потерял тебя.       Бяша, тем временем, стоял возле машины и снова заглядывал в лобовое стекло, глядя прямо на Рому, но в упор его не узнавая и этим самым вызывая в Пятифане еще больше раздражения и стыда. Нет, серьезно, и это вот с этим Бяшей он по мнению Тихонова мутит? С Бяшей, который, глядя на него его же и не видит и ходит как дурачок по двору уже десять минут? — Но, вообще, я спрашиваю это не просто так. Возможно, что у тебя есть типаж, и тебя привлекают спокойные ребята. У той же Полины с Антоном, по словам ваших одноклассников, было очень много схожих черт и интересов, поэтому…       Рома едва руками не всплеснул. Злость и смущение раздирали, но конкретно с этими словами лейтенанта он поспорить не мог, потому что, как он сам подозревал, в них было зерно истины. Возможно, Рома и правда с самого начала к Антону относился немного иначе именно из-за того, что тот был в его вкусе.       Сейчас только эти все рассуждения слушать от мента вообще не хотелось. — Так при чем тут, блять, Бяша и Никита?! — взревел Ромка, испытывая дикое желание прямо сейчас выскочить из машины и с разбегу влететь головой в кирпичную стену школы чтобы или убиться, или отбить себе память о всех последних взаимодействиях с Тихоновым. — Мне из пацанов никто кроме Антона не-…       Он осекается, понимая, что просто не может сказать, что Антон ему нравился, вслух, но Тихонов и так его понимает. — Я просто хотел уточнить, — пояснил он значительно мягче, видимо, наконец осознав, как нелегко Роме дается этот разговор. — Все же что-то есть между Полиной и Антоном общего, что тебя привлекло. — Ебать, так, может, и есть, вот только у Антона с Никитой и тем более Бяшей вообще нихуя общего нет. Блять, то есть, они совсем не похожи, вот вообще никак, — почти прошипел Рома, пытаясь контролировать себя и не выглядеть загнанным в угол. — Поэтому эта идея — автоматически хуйня, и, честно, если ты продолжишь копаться в этом, я просто перестану с тобой разговаривать.       Вообще, раньше Рома бы просто люто его обхуесосил бы и сам слинял из машины, наплевав на все то, что ему там Тихонов затирает. Да и, если честно, он бы даже в эту машину и не сел, а сбежал бы, потому что ему нахуй не надо с ментами тусоваться и что-то им объяснять. В последнее же время отношения с Тихоновым наладились, и, по иронии судьбы, это произошло именно из-за того, что Антон пропал, и в тяжелый момент мальчику просто не захотелось пререкаться и язвить, а Константину — ерничать и издеваться. Это не значило, что он проникся к нему каким-то неебическим уважением и тем более любовью (прости, Господи), но воспринимать его спокойнее и адекватнее уже было реально.       Так что… сейчас, чтобы не разрушать установившееся доверие, Рома мог позволить себе только один вид манипуляций: игнор.       И Тихонов это прекрасно понимал. — Ладно уж, — мужчина положил ладонь на плечо школьника, легко потрепав. — Иди уже к своему другу. — Просто другу! — напомнил Рома. — Бяша — друг, а не мой мальчик или как ты это называешь. — Хорошо-хорошо, — кивнул Константин. — И чтоб аккуратно. Время совсем неспокойное. По одному и тем более по темноте даже не думайте ходить, а то вслед за Никитой пропадете. Увижу хоть кого-то ночью на улице — пеняйте на себя. Тебя, Роман, это касается в первую очередь. — Ага, — выпрямился он. — Я понял. Все, пока.       Рома было открывает дверь, но вовремя спохватывается и еще раз поворачивается, говоря уже сдержаннее. — И если будешь Бяшу опрашивать, то вообще ни слова про то, что, — он на секунду прервался, не зная как сформулировать мысль. С одной стороны Бяша уже знал, что Ромка педик, а с другой казалось, что он это понимает не до конца и только из-за этого и не кинул его и ебальники не сломал. — В общем, про вот эти вот твои подозрения и про то, как я к Антону отношусь.       Тихонов на секунду меняется в лице, смотря на Рому грустно и сочувственно, и тот понимает из-за чего — он употребил «отношусь» в настоящем времени и для мужчины это прозвучало как прямое признание в том, что он Антона все еще любит и не смотря ни на что надеется на то, что его найдут. В реальности же все, конечно, было немного не так.       Рома не слушает, как с ним прощается Тихонов, открывая дверь машины и наконец-то выбираясь наружу. Мороз сразу облепил лицо; сегодня пиздец как холодно, так что нужно бы поскорее вернуться домой. И, блять, его там все еще ждет Зайчик, поэтому ему бы лучше поспешить.       Бяша, как раз в очередной раз обойдя ментовскую машину, наконец-то встречает его, искренне удивившись тому, что Ромка стоит именно здесь. — О, Ромыч, а я тебя ищу уже хуй знает сколько, на, — радостно выдает он, подойдя к другу. — Хожу, ищу тебя, а тебя нет нигде. Вон Тихонова увидел, а он с додиком каким-то сидел пиздел. — С додиком, говоришь? — переспрашивает Ромка, мельком оглядываясь на машину и понимая, что говорит лучший друг именно о нем.       Ну ахуеть теперь.       Он пытается глянуть в машину через стекло, но на контрасте с белым снегом и ярким зимним солнцем разглядеть внутри что-то оказалось весьма проблематично. Правда, что Тихонова Бяша все же узнал, вызывало некоторое недоумение.       Рома со вздохом двинулся по дороге, немного сдвигаясь в сторону, чтобы другу тоже хватило места на вытоптанной тропинке. — Да капец вообще! — подтвердил Игорь, задорно вышагивая и подставляя лицо солнцу. — Сидит там лох лохом и ебальник такой несчастный! Даже жалко горемыку.       Пятифан покосился на Бяшу, испытывая странную смесь уязвленности и веселья. Было что-то до абсурдного смешное в том, как на протяжении всей их дружбы Бяша мог совершенно непреднамеренно ляпнуть что-то настолько уничижительное так неожиданно, что Ромка на него даже разозлиться не мог, пребывая именно в недоумении. — Так че, а ты сам-то где был, на? — Бяша легонько пихнул его локтем. — Я тебя обыскался весь. — Да так, хуйня — нарочито похуистично протянул Ромка. — С Тихоновым вот в машине сидел, показания давал.       Бяша, до этого уже хотевший что-то еще спросить, моргнул и состроил самую удивленную на свете гримассу. — А, ой, — тем не менее совершенно не смутился он, потом начав совершенно неискренним серьезным тоном: — А я вот, говорю, смотрю в машину, а там с Тихоновым такой четкий пацан сидит, стелет все по существу, а мент на него с таким уважением глядит. Ну, думаю, вот этот вот чел все село наше, наверное, крышует…       Рома так искренне расхохотался, что едва не запнулся о собственные ноги. Было ясно, что Бяша ни капли не боялся того, что Рома обидится, но все равно решил развернуть их разговор в абсурдно тупое русло исключительно для того чтобы друга повеселить. И, сука, хоть бы притворился, что ему жаль. А так по его лицу ехидному видно только то, что ему смешно пиздец.       Отсмеявшись, Рома утер выступившие в уголках глаз слезинки, и повернулся к Бяше, уже совсем расслабленно улыбаясь. — Реально что ли на додика похож был? — спросил он. — Ну, — тот задумчиво повел плечами, — несчастный пиздец, да.       Охуенно. — Иди ты, блять, — беззлобно хохотнул Ромка, пихая его в плечо. — Сам как долбоеб ходил искал меня, будто я в сугробе спрятаться мог.       Игорь криво ухмыльнулся, разводя руками, а затем, оглядевшись спросил: — Че он вообще хотел, на? — Ой, блять, лучше не спрашивай, — едва не закатил глаза Рома, вспоминая весь разговор с крайне заебанным Тихоновым. — Из-за Никитоса? — любопытствует Бяша, и на это Пятифан кивает. — Ага. Спрашивал, не мутили ли мы с ним и вся хуйня, — поразительно легко выдает он, сразу же осознавая, что конкретно сказал лучшему другу и что это значит. Он чувствует, как от лица отлила краска, и едва находит в себе силы, чтобы взглянуть на Бяшу, больше всего на свете боясь его реакции.       И, блять, он прям видел, как веселая улыбка стремительно покидала его лицо, сменяясь шоком осознания. — А с хуя ли ему это спрашивать? — совершенно серьезно задает Бяша. — Ты что, рассказал ему про…       Рома молчит, лишь тяжело вздохнув, потому что в его планы вообще не входило признаваться Бяше в том, что Тихонов про его влюбленность в Антона знает. Это был полный пиздец не только потому, что в принципе об этом знает кто-то из взрослых, но и потому, что это подразумевало, что он этому взрослому доверился достаточно, чтобы поделиться настолько личной информацией. И что это мент. Который ненавидит его батю и которого его батя ненавидит еще сильнее. — Как? И когда?! — еще раз оглядевшись, чтобы точно никого рядом не было, спрашивает Игорь, пребывая в абсолютном ахуе. — Ну… — Рома притих, вспоминая, когда конкретно они с Тихоновым завели об этом разговор в первый раз. — Наверное, когда с Петькой эта хуйня случилась. Он же тогда опрашивал меня в кабинете, ты под дверью ждал.       Бяша молча смотрит на него таким взглядом, что Роме едва плохо не становится. Он буквально наблюдал за тем, как Бяша делал один вывод за другим, вспоминая все события, происходящие в последнее время, и было очевидно, что он просто пиздец как огорчен. Только ли тем, что опять осознал, что Ромке пацаны нравятся или еще и тем, что Рома про эту свою особенность сначала Тихонову сказал, а уже потом лучшему другу — не понятно.       Тысячи возможных вопросов пронеслись в чужой голове и, видимо, окончательно в них запутавшись, Бяша решил начать по порядку. — Как это вообще произошло? — уточнил он, давая Ромке шанс все объяснить.       Рома невольно поежился и воровато огляделся. Было странное чувство: Рома своего влечения очень стыдился и вместе с этим искренне нуждался в поддержке и сострадании. Ему хотелось собеседника, который бы его за это не втоптал в грязь и в данном случае им бы точно смог быть Антон — в конце концов, именно с ним они эти чувства неправильной влюбленности и делили — но так же Рома не мог отрицать того, как хочется ему понимания именно от лучшего друга, которого он знает едва ли не с рождения. И, наверное, рассказать об этом честно было бы и перед самим Бяшей, от которого он скрывал все, связанное с этими чувствами, довольно долго с учетом того, что до этого не скрывал вообще ничего. — Я… я еще до того, как Оля пропала, записку Антону написал, — начал Рома, чувствуя, как во рту пересохло. — И упомянул ее случайно. Тихонов зацепился и подумал, что я, возможно Тохе угрожал или стрелу забил. Пришлось рассказать. — А че в этой записке было? — пораженно уточнил Бяша, тут же стушевавшись под Ромкиным красноречивым взглядом. — Бля, это то самое что ли?!       Рома кривовато усмехнулся, невольно позабавившись тому, как Бяша стремается озвучить то, что его лучший друг Антону в любви признавался. — Ну, типа того, — пожал он плечами.       Курить хотелось дико, но делать это, идя по главной улице, было слишком нагло даже для него. — И ты тогда же записку эту и отдал? — снова спросил Бяша, пытаясь выстроить в своей голове цепочку событий.       Рома моргнул, вспоминая свое тогдашнее состояние, и помотал головой. — Застремался. Если бы и я к нему сразу после пропажи Оли подкатил, то он, наверное, вообще меня за долбоеба бы считал. — тихо сказал он, словно боясь, что кто-то на пустой улице их подслушает. — Потом отдал.       Каждое слово давалось ему тяжело и подбадривало лишь то, что Бяша пока что не кривился и матами его не крыл, а наоборот выспрашивал больше деталей, интересуясь тем, что, как выяснилось, происходило в тайне от него с жизнью ближайшего друга. — А он че? — спросил он. — Пропал на следующий день, — почти выплюнул Ромка. — Тихонов поэтому и подумал, что я его порешил. — Пиздец, на.       Рома мельком глянул на чужое лицо. Смотреть на Бяшу было страшно, но метаться от неопределенности было еще мучительнее. Игорь шел, смотря себе под ноги, и лицо его стало непривычно взрослым, словно только сейчас столкнулся с чем-то, полностью меняющим его представление о мире, и оказался совершенно к этому не готов. — А вернулся Тоха когда? — спросил Бяша глухо.       Рома пожал плечами. — Через неделю где-то.       Бяша так резко остановился, что Рома по инерции сделал еще два шага и только затем повернулся к нему, внутренне холодея и ожидая самого худшего. В глазах замершего Бяши было столько и непонимания, и неприкрытой обиды, что Рома даже не знал, что конкретно ему стоит делать и стоит ли вообще. Конечно, он понял бы, если бы друг ему въебал; он бы даже понял, если бы тот просто развернулся и ушел, напоследок кинув, чтоб Рома с ним отныне даже не здоровался.       Но Бяша просто стоял, не вынимая рук из карманов и выглядел так уязвленно, словно это от него сейчас в любой момент могли отказаться. — Блять, я просто не понимаю, — наконец сказал он, смотря куда-то Роме в колени. — Месяц почти прошел. Почему ты мне нихуя не рассказывал? Почему Тихонов знает, а я — нет?       Рома стиснул челюсти. Он знал почему, потому что думал об этом каждый день. — Потому что если меня Тихонов посчитает хуйлом каким, то я забью, — сказал он тихо. — Тебе сказать, что я… такой — пиздец сложно. — Я заметил, на, — огрызнулся Бяша, посмотрев исподлобья. — Так сложно, что ты потом просто перед фактом меня поставил, что тебе Тоха всю шею разъебал.       Рома глубоко вздохнул, подняв глаза к небу. Обсуждать это посреди улицы было ужасно неудобно, но ни к Бяше, ни к самому Пятифану домой сейчас нельзя было идти — и из-за мамки первого, и из-за Зайчика второго. — Я тогда в себя поверил, потому что он тогда ко мне вернулся и мне вообще было похуй, что там обо мне подумают, — честно признался он. — До этого даже не думал, что хоть когда-то тебе расскажу. — Ну, охуеть теперь, — фыркнул Бяша, пиная ногой застывший снег. — Зато с Тихоновым пиздел, как хотел.       Неожиданно внутри у Ромки поднялась такая волна гнева, что на мгновение ему показалось, что у него подскочила температура. — Блять, Бяш, а мне как нужно было об этом сказать и нахуя? — повысил он голос.       Бяша поморщился. — Чтоб я хоть в курсе всей этой хуйни был, — ответил он. — Ну, вот сейчас ты в курсе? Тебе легче? Ты охуеть как счастлив, что я больной и ненормальный?       И, думается Роме, Бяша хотел бы сделать вид, что ему не противно и не мерзко, но он по его лицу видит, что это именно так. Бяша не хотел бы нихуя из этого знать, не хотел бы думать, что Роме реально нравятся пацаны, и еще меньше ему хотелось бы осознавать, что это его самый близкий друг. Вот именно, блять, такой: ебанутый, наглухо отбитый пидарас.       И ни единого сигнала об этом ранее. Ни одного знака. Ни намека. Ничего. — Если, блять, даже не это, то почему ты нихуя не сказал про Тоху? Что он вернулся? — с большим трудом перевел тему Бяша, действительно не найдясь с ответом. — Почему сразу не сказал об этом? — Да потому что я испугался и в душе не ебал, что происходит! — повысил голос Рома, на что Бяша нахмурил брови. — Я не понял, что это вообще такое и что он хочет. Думал, что это хуйня какая-то потусторонняя и что она нас с тобой захуярить хочет.       Было заметно, как раздражение Бяши нарастает, но он все еще будто давал Роме шансы объясниться. Пятифан же, в свою очередь, злился уже на то, что друг очевидно ставит его слова под сомнения, хотя недавно вроде как ему поверил, и суть этого конфликта становится неясной. — Ну а потом что? Ты ж говоришь, что нормально все в итоге, так чего Антон не приходит? Почему я его до сих пор не видел? — продолжил Игорь. — Если вы не всегда вместе, то где он тусоебит, пока ты со мной? В лесу что ли отсиживается на морозе, а? — Я же говорил, что он мне нихуя не рассказывает! — Так сам спроси! — Да я не могу! — Может, потому что его все-таки нет?       Предположение Бяши звучит особенно грубо и сердито, и Рома с большим трудом давит в себе желание послать его нахуй и уйти, понимая, что со стороны все действительно выглядит очень подозрительно. Но он знает, что Антон реален, и хотя бы еще не сошедшие с кожи засосы свидетельствуют об этом: он не смог бы сам себе это наделать и тем более это не сделал бы батя. Фу, блять, мерзость какая. — Ты же сам видел всю эту хуйню, Бяша! — попытался напомнить Рома. — Блять, откуда, по-твоему, у меня засосы эти ебаные? А следы на снегу? Ты же видел все это! Что на курилке, что тогда, с лыжами… ты же сам все это замечал? Откуда все это, если это не Антон делал?! — Рома, блять, я постоянно рядом был, потому что ты вел себя пиздец как странно, и никого рядом с тобой не было! — возразил Бяша, говоря поразительно четко и понятно. — Не видел я рядом с тобой ни Антона, ни кого-нибудь еще! Где он по-твоему шкерился на виду у всех, Рома? Ты вообще слышишь себя?! — Я не могу это сейчас объяснить, потому что сам нихуя не знаю. И я не могу у него ничего уточнить прямо сейчас, как ты не понимаешь, Бяш?! — повторил Рома, чувствуя, как вера Бяши в его адекватность рушится с каждым произнесенным словом. — Но, блять, ты же помнишь, что происходило тогда? Он… в коридоре за дверью прятался, в шкафу за нами, в окна стучал. Ты же помнишь это, Бяша! Это именно он и был! — Че? — недоуменно изогнул брови школьник. — Ром, я никого там не видел, да и его вообще никто не видел. Кроме тебя.       И Пятифан прекрасно понимает, на что намекает Бяша. Он блять уверен, что у Ромы шиза и он галлюцинирует. И это просто полный пиздец. — Блять, Бяша, а откуда тогда все остальное? Ты же видел все и до сих пор видишь, я же это не выдумал! — попытался он переубедить друга.       Но не получилось. — Знаешь, я верю, что ты его видишь, — тише признался Игорь, на мгновение отведя взгляд. Его лицо поморщилось, словно он собирался сказать что-то, что говорить было невероятно тяжело. — Я даже верю, что ты любишь его.       Рома на секунду весь замер от этих слов. Бяша явно приложил особое усилие, чтобы это не звучало уничижительно и чтобы Рома не подумал, что ему мерзко. — Но я не верю, что он существует. Типа…       А, ну, да. Конечно же.       Блять, он просто уверен, что у Ромы шизофрения какая и он просто ебанулся в край. Просто пиздато, лучше не бывает. И это при том, что Бяша сам замечал следы на снегу, что засосы все еще на Роминой шее, что Антон действительно много когда давал о себе знать. Случай с Петей, пиздец на лестнице, прочие его проявления, которые невозможно было списать на сильный ветер или что угодно еще.       Он ему все тетради уделал. Оставлял послания в тестах, устраивал непонятно что в учебниках.       Вернул рисунки, в конце концов. — Знаешь, что, Бяша? — вскипел Рома, сам от себя такой злости не ожидая. — Тогда и в черном гараже никакой хуйни страшной нет. Я же нихуя не видел.       Он не должен был этого говорить, но сказал, потому что недоверие Бяши ощущалось именно несправедливо. Сам Рома верил, что в гараже действительно было что-то, что нельзя объяснить хоть как-то, и что именно нереальность того, что он увидел, и нанесло мальчику такую травму. Так как-то однобоко получается, что он точно испугался какой-то странной хуйни, которая существует, хотя этого и не должно быть, если руководствоваться здравым смыслом, а у Ромы именно шиза.       Пятифан глядит на него в упор, ожидая колкого ответа или даже попытки развязать драку, но видит только то, как сначала его лицо бледнеет, а потом искажается такой обидой и злостью, какую до этого Рома конкретно у него не наблюдал никогда. — Мозгов у тебя нет, на, — выпалил школьник, разворачиваясь и зашагав быстрее, тем самым явно обозначив точку в их несостоявшейся ссоре.       И, сука, Рома готов был поклясться, что у Бяши дрогнул голос. Он просто пиздец как сильно обиделся.       Ничего, переживет. Рому он же почему-то задеть и обидеть не побоялся, поэтому хуй ему, а не извинения или типа того. Пусть сам сначала подумает над тем, что несет и как это звучит, а уже потом, может быть, Пятифан и соизволит смягчиться и пообещать хотя бы самому себе больше не упоминать при нем этот гараж ебанутый.       Как же все заебало.       Еще и дома, скорее всего, его уже ждет это чудовище, и никого рядом не будет, чтобы в случае чего ему помочь.       Даже не съебаться погулять с другом, блять.

***

      Чем темнее становилось за окном, тем сильнее Рома впадал в отчаяние, понимая, что сегодня снова придет оно. И мальчик хотел бы верить, что ему все приснилось и никаких монстров в его комнате вчера не было, но воспоминания были настолько реалистичными и четкими, что спутать их с расплывчатыми образами из сна было просто невозможно.       Зайчик реален. И он был в его комнате.       Когда в доме стало тихо — уже пришло время отбоя — Рома окончательно разнервничался, потому что уже совсем поздно, а свет в комнате до сих пор горит. Не то чтобы его ночью проверяли, но в щели двери будет видно, что в комнате еще светло.       А выключить свет было страшно. Более того…       Он готов был поклясться, что видел, как темнота под кроватью шевелится. И, что самое кошмарное, он слышал, как там что-то хрипит, тяжело дыша.       Оно уже здесь. И ждет, пока он ляжет в кровать, чтобы выбраться и напасть. Будет ломать ему кости своими руками и рвать плоть острыми зубами, слизывать кровь и пережевывать органы. Он мог бы просто наступить Роме на грудь, чтобы проломить ребра и убить, и это заняло бы считанные мгновения.       Возможно ли такое, что это чудовище любить причинять боль и растягивать страдания? Он заберет его… куда бы он не уходил ночью?       И… есть ли шанс, что это все-таки Антон? Его Антон, который ласковый и нежный, немного чудной, но очень добрый и мягкий?       Рома не знает.       Мальчик бездумно роется в своих вещах, выискивая нож-бабочку, который ему недавно вернул Антон. Это мало чем поможет против четырехметрового чудовища, но у него хотя бы будет шанс отсрочить свою смерть и попытаться отбиться.       Он намеренно не опускает взгляд вниз, пока идет по комнате, чтобы наконец-то выключить свет. И особенно осторожно направляется к своей кровати, больше всего на свете боясь, что рука монстра схватит его за щиколотку и утащит за собой в кромешную темноту, но этого не случается. Рома очень медленно опускается на кровать, накрывается одеялом и крепко сжимает в руке нож, пряча его так, чтобы даже если монстр все же вылезет, его взгляд не зацепил оружие сразу.       Он лежит на спине почти не шевелясь и тысячу раз прокручивает в голове всевозможные варианты того, как будет бороться за свою жизнь этой ночью. Он воображал, как чудище могло бы начать медленно выбираться из-под его кровати, и как, пользуясь его нерасторопностью, Рома вгоняет нож ему в череп по самую рукоятку; или как Оно выскакивает наружу и Рома, как в фильмах, кидает в его сторону нож, попадая прямо в глаз. Еще, возможно, что Заяц над ним нависнет и тогда Рома пырнет его под ребра.       Хотя кого он обманывает? Этой махине его нож-бабочка как зубочистка, а с учетом того, что он покрыт не кожей, а мехом, который и при всем желании пробить сложно, победа даже при самом благополучном развитии событий просто невозможна. Отчаяние сковывало его, и он мог поклясться, что никогда еще в нем не было столько тревоги и непонимания. Сколько бы в его семье не было скандалов, сколько отец не ловил белок или приступов, сколько бы он не пиздил своих домочадцев, Рома не ощущал столько страха перед неизвестностью.       Что эта тварь сделает с ним? Украдет? Быстро убьет? Съест живьем?       Даже в самых страшных снах он не мог подумать, что когда-нибудь он действительно будет гадать о том какой будет его смерть и стоять перед ее лицом так скоро.       Под кроватью зашуршало и мальчик вздрогнул всем телом. Дыхание перехватило и он невольно скосил взгляд, ожидая увидеть выскочившего монстра, но комната была все такой же. Шторы мерно колыхнулись, и на мгновение Пятифану показалось, что за окном кто-то стоит, но видение тут же исчезло.       До Ромы доносились тихое фырканье и осторожные пошкрябывания. Кровать мелко дрожит, потому что находящееся под ней чудище то ли рычит, то ли довольно трепещет, предвкушая скорый обед.       А потом все начинается.       Рома весь цепенеет от ужаса, когда ловит взглядом неопределенное движение и в следующую секунду понимает, что чудовище не стало подниматься, а решило медленно выползти, распластавшись по полу, и только затем начало подниматься. Монструозное тело попало под пробивающийся между штор луч света от фонарного столба и Рома, не в силах закрыть глаза или отвести взгляд, замечает, что на Зайчике прибавилось шерсти.       Монстр поднимается, подволакивая к себе длинные задние лапы, и уши его касаются потолка. Заяц, подобравшись, сжимается в клубочек, словно хочет устроиться поудобнее и становится похожим на домашних кошек с их позой-буханкой. Разница была лишь в том, что в следующее мгновение чудище пошевелило усами и так резко повернуло голову в Ромину сторону, что мальчик едва удержался, чтобы не заорать в полный голос, потому что сегодня Заяц выглядел еще более пугающе. Горящие глаза, явно прибавив в количестве, сосредоточились на нем, а пасть, похожая скорее на дьявольский зев, была открыта то ли в немом крике, то ли в ненормально-радостном оскале, какой бывает у зараженных бешенством лис или собак. Зубы торчали во все стороны неровными обрубками и сколами, и при каждом выдохе зверя Рома чувствовал зловоние тухлого мяса. Оставалось непонятным — этот запах потому что монстр ест падаль, или потому что гниет сам.       Тихое стенание донеслось до Ромкиного слуха. Чудище потянулось к нему, напрягая горло и подвывая на одной протяжной ноте, словно болеющий цингой бедняк, просящий милостыню у единственного человека, который может ему ее дать. Красные глаза сверлили Ромино лицо и он физически ощущал от этого взгляда боль, сравнимую с ожогом после особенно палящего солнечного дня.       Монстр двинулся ближе, переставляя длинные тощие лапы на подобие огромного кузнечика. Суставы его гнулись под совершенно немыслимыми углами, но шел он бесшумно, подбираясь и — как Рома уже точно видел — улыбаясь ненормально широкой острозубой пастью.       Пятифан так резко отвернулся, что голова пошла кругом. От запаха мокрой псины тошнило, живот крутило спазмами и все тело налилось свинцом. Рома изо всех сил сжимал в кулаке рукоять ножа, словно тот мог спасти его просто так — словно для этого сам Рома не должен был бы подняться и ударить, приложив силу. И, что самое ужасное, теперь, лежа перед Зверем, Рома точно мог сказать, что ни за что на свете не сможет ему противостоять.       Сердце бешено стучало, и Роме казалось, что он даже слышит собственный пульс, точно он отскакивал тихим эхом от стен. Воздуха катастрофически не хватало, но он боялся сделать глубокий вдох не только потому, что трупной запах был просто невыносим, но и потому, что чудовище бы это почувствовало. Поняло бы, что ему страшно.       Что он боится.       Темнота рядом шевельнулась, и Рома едва воздухом не давится, уже представляя, как Зайчик отгрызет ему руку, ногу или оторвет кусок туловища, но монстр лишь ведет носом по бедру, затем склоняя голову так, чтобы коснуться его уже пушистой щекой.       И Пятифан вообще нихуя не понимает, что это блять такое.       Зайчик очевидно ластится, жалеясь об него сквозь одеяло, и у Ромы будто весь мир переворачивается от этого. Чудовище вообще не выглядело дружелюбно, и, очевидно, дружелюбным и не являлось, но в данный момент вело себя так, как полагается домашней зверюшке, приученной к любви и ласке. Он поворачивает голову и жалеется уже другой щекой, и Рома своей рукой чувствует, как шевелятся его усы. В голове звеняще пусто, а лицо липко холодеет, и Пятифан явственно осознает, что не представляет, как ему нужно сейчас поступить.       Вот что ему с этим всем делать? Что?!       Еще спустя несколько секунд, растянувшихся едва не в часы от нервозного ожидания, Зайчик немного меняет свое положение, чтобы подобраться к руке Ромы, и мальчик крепко стискивает зубы и прикрывает глаза, ожидая адскую боль от укуса, но чувствует лишь то, как мокрый нос подбирается под ладонь. Еще мгновение — и рука Ромы оказывается на голове чудовища, а оно замирает, явно ожидая от него каких-то действий. И только после этого, не понимая вообще ничего и не веря, что это реально, Рома ведет ладонью вверх, погладив чудище между прижатых ушей.       Ощущения были очень странные и противоречивые; там, где была шерсть, а не глазницы, Зайчик был приятный. Шерсть у зайцев напоминала кроличью, но была более жесткой, однако все равно мягче, чем у собак. Диссонанс же вызывало осознание габаритов существа и его нереальность: какого хера у него столько глаз и почему он такой огромный? И… разве у зайцев не такие же зубы, как у других травоядных грызунов? Рома слышал, конечно, что они тоже могут есть мясо — мелких птиц, мышей и крыс, — но никогда не видел этого собственными глазами.       Если это то, что Антон назвал Зайчиком, то от зайца у него только название. Более их ничего не связывает. Вообще.       Рома снова проводит ладонью по голове, и слышит странный звук, напоминающий мурчание. Мальчик замирает, убирая руку от Зайчика, и в ужасе поднимает на него взгляд, боясь чужой злости. — Тебе… больно? — спрашивает он сипло, едва слыша собственный голос.       Чудище, тем не менее, отрицательно мотнуло головой, затем пододвинувшись еще ближе, очевидно, потянувшись к руке. — Нет, — отвечает оно. — Приятно.       О…кей?       Мальчик чуть привстает, а затем снова тянет руку к голове Зайчика, проводя ладонью по шерсти. Прикосновение максимально странное и непривычное, но, судя по всему, огромному монстру оно очень даже понравилось, и от этого он смелеет, наконец, разжимая руку, удерживающую нож, и аккуратно пряча его подальше, чтобы теперь его точно нельзя было заметить.       Он ведет ладонь сначала только между ушей, а потом, расхрабрившись, поглаживает и ухо, двигая руку вверх настолько, насколько позволяло и положение, и длина собственных конечностей. Создание довольно замурчало, а потом бодро застучало лапой по полу, и это окончательно расслабило Рому, потому что, ну, видимо, это действительно Антон и ему просто плохо.       Рома сейчас ему очень нужен. — Что случилось с тобой? — спрашивает Рома уже громче. — Может, хочешь воды или поесть? — …наелся, — расплывчато отвечает он, но, судя по его довольному тону, это не значит что-то плохое.       Хорошо. Хоть это радует. — Так… тебе плохо? — продолжает задавать вопросы Пятифан. Красные глаза на мгновение блеснули в темноте комнаты, но взгляд зверя больше не казался ему опасным или агрессивным. — Как это произошло?       Существо снова отрицательно мотает головой, а потом почти весело подбирается ближе, и Рома даже немного теряется, не ожидая такого порыва, но решает поддержать настроение вроде как… любимого мальчика? Боже.       Он уже обеими руками тянется к звериной морде, погладив по щекам. Оскал уже не кажется страшным и убийственным, пусть все еще таковым и являлся, и Рома мог бы даже назвать этот вид забавным. Не потому, что охуенно весело, когда твой возлюбленный становится какой-то хуйней огромной и очень опасной, а потому, что это именно какой-то Зайчик.       С огромными ушами и длинными усами.       Точно слыша его мысли, Зайчик поворачивается, щекоча лицо мальчика вибриссами, и тот тихо усмехается, чуть отклоняя голову в сторону. Страха будто и не было; все еще было тревожно, но не из-за того, что такой Антон мог с ним сделать, а из-за того, что с ним самим в это время творится. Как это могло произойти, почему, сколько это его состояние будет длиться и можно ли ему помочь?       Может, Роме просто нужно его поддержать и быть рядом, успокоить, приласкать и убедить, что все наладится?       Ему нужно прекращать бояться Антона — тогда, когда мальчик просто пытался добраться до него, Рома от него шарахался и с ума сходил, и ведь зря! Только время упустили. Так что сейчас, не смотря на мрачный вид своего друга, ему нужно держать голову холодной и просто не отталкивать его от себя.       Все же наладится. Все будет хорошо. — Ложись рядом, — предлагает он, для надежности подвинувшись ближе к стене. Сообразив же, что Зайчик даже при большом желании на кровати не уместится, он продолжил. — Можешь положить голову мне в ноги или…       Он даже не успевает закончить, как Зайчик радостно опускает голову ему на живот, задевая лицо мальчика ушами, и Роме едва хуево не становится, потому что он п и з д е ц какой тяжелый. Не смотря на то, что он положил на него только голову, это ощущалось так, будто он целиком на него забрался и свернулся клубком, и это настолько неожиданно, что Рома не может не издать пораженный вздох. — Тоша, блять!.. — прохрипел он, пытаясь привыкнуть к ощущению такой тяжести на своем теле.       Блять, он еще и шорхается, пытаясь принять более удобное положение, и это полный пиздец. Если бы Зайчик весь забрался на кровать, скорее всего, они бы ее просто расхуярили в щепки, и, честно говоря, Рома даже не хочет представлять себе, сколько такое создание вообще весит.       Пятифан поворачивает голову в сторону, замечая, как существо едва не любовно глядит на него, медленно смыкая веки. И Рома окончательно сдается, снова потянувшись рукой к его голове, осторожно поглаживая ладонью.       Господи, какой же пиздец творится в его жизни.

***

      Когда Рома просыпается, Зайчика уже нигде не видно, но он предполагает, что тот либо снова под кроватью, либо ушел. Окно в комнате заперто, поэтому последний вариант исключается автоматически, но проверять что-либо мальчик пока не готов, поэтому просто начинает собираться в школу.       И почти сразу понимает, что что-то не так, потому что во всем доме горит свет и кипит жизнь, точно было не раннее сонное утро, а полдень.       Он слышит, как разговаривают родители, как шелестит куртка отца, как закрывается входная дверь, и не понимает ничего, потому что в это время должно быть тихо. Он было предположил, что просто слишком рано проснулся или напутал чего со временем, но нет, все было правильно.       Мальчик выходит из комнаты в коридор, сразу встречаясь с серым взглядом матери. Женщина, завидев его, сразу светлеет, и он успокаивается. Значит, они с отцом не ругались и ранний подъем был не из-за этого. — Ты как, выспался хоть? Шум ночью стоял, что перепугались все, — говорит она, и Рома только недоуменно глядит на нее, потому что вообще ничего не слышал. Он, если честно, и уснул очень быстро после всей этой хуйни с огромным монстроподобным зайцем, и, наверное, именно его нахождение рядом с мальчиком и повлияло на восприятие окружающего мира — Антон ведь делал так, чтобы не было слышно ничего, кроме него самого? Значит, и сейчас может так же. — Ничего себе. Что, правда ничего не слышал? — уже смешливо интересуется мама. — Счастливый ты человек, Рома. Думаю, кроме тебя сегодня ночью никто нормально и не спал. — Так, а что случилось? — спрашивает он, понимая все меньше с каждым произнесенным родительницей словом. — Ой, ужас просто, — вздохнула она. — У соседей напротив корова ночью будто с ума сошла. Перебила весь скот, все переломала, на Петра напала, кошмар! А потом и вовсе снесла забор и куда-то убежала. Говорят, в лес, но в темноте особо не было понятно. Уже как день будет, пойдут искать, мало ли живая еще. Хоть бы не бешеная была…       Петр со своей семьей жили в доме напротив и Рома о них что-либо слышал крайне редко, потому что семейство это было очень тихое и непримечательное. Дети еще слишком маленькие, чтобы пойти в школу, поэтому они почти все время проводили дома с матерью, очень редко выглядывая во двор, чтобы построить маленьких неказистых снеговичков или попрыгать в снеге.       Такие же мелкие, как и умершая Олечка.       Воспоминание о сестричке Антона вдруг отозвалось тоской и болью. Разумеется, ему, как и всем остальным, было ужасно жаль малышку, умершую такой страшной смертью и в таком раннем возрасте, но он большую часть времени старался просто об этом не думать. Пока Антон не пропал, Роме нужно было держать себя в руках ради друга, а после его пропажи уже было бы странно скорбеть о девочке, игнорируя новую трагедию.       Интересно, Антон все еще вспоминает ее? Все еще тоскует? Скорбит? — …Я даже не знаю, как они жить будут, — доносится до его ушей голос матери, и он вдруг осознает, что какое-то время вообще ее не слушал. — Твой отец выходил помогать им, сказал, что ничего не осталось, она всех забила. А потеплеет еще не скоро. Бедные люди…       В деревнях нередко случалось такое, что люди работали как бы сами на себя — выращивали овощи и держали скотину, например, — и этого было достаточно, чтобы спокойно жить и содержать всю семью на достойном уровне. Эта семья как раз была именно такой, и у них всегда было много животных — от смешных курочек до очаровательных козочек, — поэтому они могли позволить себе зарабатывать еще и продажей каких-то таких продуктов. Сейчас же, если у них действительно не осталось ничего из этого, они буквально обречены.       И все за одну ночь. Вот так неожиданно и без каких-либо предпосылок.       Какой ужас.       Дальнейшие сборы проходили уже как в тумане, потому что было тяжело осознать все произошедшее. Уже перед выходом, Рома заходит в комнату, чтобы взять рюкзак и из интереса глядит в окно, как раз выходящее на соседний участок, и застывает, видя разворошенный дом и снесенный забор.       Проходить мимо этого было еще страннее.       Семья, очевидно, уже давно не спала, и старшие пытались привести двор в порядок, убирая убитых животных и выгребая разваленные и разрушенные пристройки. Рома ужасно сильно не хотел даже просто смотреть в их сторону, боясь встретиться с взглядом хоть кого-то их них, но все равно на мгновение глянул туда.       Даже если по утрам зимой темно, он готов был поклясться, что видел следы крови на снегу.       В школе он понимает еще кое-что: Бяша все еще обижается. Он не ждет его у ворот и не спешит разговаривать в коридоре, но все же не отсаживается на другую парту и совсем не против того, чтобы Рома так же остался на своем месте. Вообще, Игорь в своих обидках был точно такой же, как его мать: если его сильно задеть, то он несколько дней молчит и хмыкает, всем своим видом демонстрируя, как его расстроил тот или иной проступок, а потом в какой-то момент он сам приходит и все уже заебись.       Сейчас происходило ровно то же самое. Рома с этим сталкивался не так уж часто, но к данному моменту заметно попривык, так что, закатив глаза, дал другу пространство, не желая еще больших ссор. Он уже был научен опытом, что если в таком состоянии Бяшу начать тормошить и выковыривать его из раковины, то все закончится именно тем, что он взбеленится лишь сильнее. Пару раз у них с Ромой из-за этого чуть не доходило до драк.       Ну его. Хочет обижаться — пожалуйста.       Конечно, Рома понимал, что ляпнул лишнего — у них в принципе упоминания гаража не то чтобы были табу, но не одобрялись — но забирать слова не хотелось. Игорь, упрекая Рому и не доверяя ему, ставил свои проблемы и травмы выше именно потому, что на нем они отразились значительно разительнее, чем на самом Роме. Возможно, если бы Рома не отмалчивался, не скрывал и не притворялся, что все нормально, то Бяша бы в полной мере с самого начала проникся и его страхом, и чувством обреченности, и стыдом. Сейчас для него все выглядело именно так, что Рома все это время молчал, потому что для него это и не было каким-то очень пугающим опытом, а потом и вообще стал самым счастливым парнем на свете, вступив в отношения. Доказать ему теперь, что Рома каждый день только и делал, что едва не ревел от ужаса, казалось практически невозможным.       Но, ничего, думалось самому Пятифану, Бяша быстро остынет.       День тянется достаточно спокойно. Катя ходит бледная и грустная, то и время отвлекаясь на уроках, но, что хорошо, на Рому или не смотрит, или смотрит абсолютно безразлично, словно и мысли допустить о том, что это Рома убил Никиту, не может. То, что сегодня его никто не дергал и не трогал, придавало еще больше уверенности в собственной правоте, а также давало достаточно много времени для размышлений, которые, в свою очередь, вопреки всему вгоняли Рому в уныние, окончательно напоминая, почему он так сильно не любит оставаться наедине с собой.       Так что, да, вполне предсказуемо, что уже через два урока он хочет свалить. Мысли о Зайчике теперь кажутся почти что бредом и на мгновение Рома реально думает, что может быть на голову больным, но потом отметает эти мысли, решив себя не накручивать подозрениями, а именно уйти и проверить чудище под своей кроватью.       На перемене он, немного помявшись, поворачивается к никуда не ушедшему прогуляться Бяше. — Пойдем покурим? — спрашивает он осторожно.       Они очень редко уходили не вместе, но если уж такое случалось, то обязательно прикрывали друг друга. Заручиться поддержкой в таких вещах было почти что правилом.       Бяша, глянув ему в лицо, нарочито безразлично пожал плечами. — Ну, пойдем, на, — ответил он.       Рома поднялся с места и только теперь заметил, как некоторые так же оставшиеся одноклассники с интересом наблюдают за их взаимодействиями. Они явно отметили, что сегодня оба хулигана их класса непривычно тихие и неразговорчивые, потому невольно заинтересовались, желая понять, из-за чего между ними могла бы произойти ссора. Даже Полина, сидящая неподалеку, с интересом и сочувствием смотрела на Ромино лицо, словно без слов старалась передать ему поддержку.       Стало неловко.       Они быстро спустились к гардеробной и, захватив куртки, пробрались к запасному выходу из школы, чтобы подслеповатый старый сторож не кинулся на них с вопросами о том, куда и зачем они.       Уже стоя в курилке, Ромка скосил взгляд на Бяшу, нервно переминающегося с ноги на ногу. Сегодня у каждого из них было по отдельной сигарете и, глядя на то, как друг молчаливо делает очередную затяжку, затем выдыхая через нос, Рома вдруг понимает, что тот молчит не просто так. Он ждет.       Рома сглатывает, думая о том, как правильно начать, а затем наконец решается. — Следующий урок у Лильки, — говорит он глухо. — Свалить не получится, но и быть тут не хочу.       Бяша коротко глядит на него совершенно спокойно и кивает, словно призывая продолжить. Пятифан набирается смелости. — В общем, уйти потом хочу, — признается он, как раз в тот момент, когда Бяша делает затяжку. — Прикроешь?       Игорь давится вдохом и закашливается с такой силой, словно его в любой момент может вырвать. Пятифан было протягивает к нему руку, но друг практически шарахается от него. На его раскрасневшемся от недостатка воздуха лице глаза выделяются шарами, и только гладя в них Рома наконец осознает, что опять проебался, потому что Бяша пошел с ним не просто так. Он ждал извинений и очевидно пошел на уступки, согласившись покурить, именно потому, что знал — делать это в классе Рома не будет.       Осознание этого больно кольнуло внутри и осталось неприятным осадком.       Находиться в ссоре с лучшим другом было хуево, но еще хуевее — то, что для Ромки весь предмет их ссоры был просто бредом, недостойным внимания. Ну, да, он утаивал некоторые вещи, но в этом не было ничего страшного. Да, он не сказал о том, что Тоха ему симпатичен, и не рассказал о письме ему, но рассказал Тихонову; да, он не сказал, что Антон стал какой-то потусторонней хуйней и гоняется за ним; да, он не сказал, что, очевидно, именно Антон косвенно виноват в том, что случилось с Петей и Катей; да, он не сказал, что планировал вообще прекратить с Бяшей общение, потому что сам думал, что Антон угрожает с ним что-то сделать; еще не посвятил в то, что Антон вернулся, а планировал и дальше молчать, а после прижимания к стенке посвятил в это так, словно это само собой разумеющееся; и даже сейчас он не рассказывает, что Антон, похоже, превратился в огромного Зайца-монстра и свалить Рома хочет просто чтобы проверить, не разъебал ли тот ему дом, а еще…       Рома едва не чертыхнулся. Список, если его действительно составлять, выходил на самом деле не малый, но, если честно, мальчик все равно не чувствовал, что за сокрытие всего этого его можно попрекать. В конце концов, руководствовался Рома в большинстве случаев не недоверием, а нежеланием пугать Бяшу. Это как если бы сам Антон при похожей ситуации не стал бы пугать Олю.       Блять, нет, это вообще не то.       Это происходило часто, стоило ему задумываться о причинах своих действий. Он предпочитал этого не делать, живя интуитивно и ни о чем не жалея, потому что догадывался — как только он начнет думать усерднее, раскладывать чувства по полочкам и анализировать ситуации, то скорее всего придет к неутешительному выводу о том, что во многом был не прав. Что не прав даже сейчас и что Бяшу на самом деле можно понять, а он упирается как баран, в то время как лучший друг изо всех сил пытается ему поверить и просто просит хоть какие-то доказательства. — Слушай, — окончательно погрязнув в противоречивых мыслях, сказал Рома, — мне правда надо.       Бяша, очевидно все еще ждущий, морщится, и Пятифан отчего-то думает, что теперь он обижается еще сильнее. — Куда? — спрашивает Игорь, снова затягивась сигаретой, которую не выпустил даже в приступе кашля. Он говорит, не дожидаясь Ромкиного ответа: — К Тохе?       То, как недоверчиво он это произносит, заставляет Рому вздохнуть и ответить, опять скрывая часть правды. — Да.       И правда эта в том, что он просто не может привести Бяшу к такому Антону, потому что вообще не знает, опасен ли тот, потому что скорее всего — да. — Я тогда с тобой, — говорит Бяша и это практически вызов, потому что Рома явственно может прочесть между строк «если он реален, то приведи меня к нему». Но Рома не может этого сделать. — Нет, — сипло говорит он, ожидая ехидного вопроса и закатывания глаз.       Вместо этого Бяша снова вспылил. — Ну, тогда и прикрывать нихуя я тебя не буду! — уже совершенно не скрывая обиду шипит он.       Делает очень сильную затяжку, а потом совершенно неожиданно по-детски насупливается. — А еще скажу, что ты съебался бычки из мусорок жрать и из найденных бутылок пить! — каким-то странным исказившимся от сигареты голосом проблеял он.       Рома даже обидеться не смог, ощутив лишь новую волну раздражения и огорчения. Нет, серьезно, и Бяша еще удивляется, почему он ему ничего не рассказал, когда он себя так ведет. — Дурила ты, блять, — устало тянет он, затягиваясь.       Бяша подскакивает и смотрит на него гордо и обиженно. Его глаза немного мутные, потому что он выкурил слишком быстро и было видно, что теперь у него кружится голова. — А ты — трепло и хуйня, на! — огрызается он.       Точно дурила.       Свалить не получается до самого конца уроков, хотя Рома честно пытается. Он обращается к Бяше на каждой перемене, но раз за разом получает отказ и новую порцию раздражения. После пятого урока им уже даже не нужно говорить об этом — Игорь просто ловит особый Ромин взгляд и отвечает уже своим, таким же особым. Если бы это можно было перевести в вербальное общение, то получилось бы вроде: « — Ну, че, ты уже остыл или еще выебываешься? Поможешь? — Нет, нахуй, сиди. — Ой, блять, иди в пизду, долбич. — Сам пошел, говнюк.»       Полина, время от времени встречающаяся с Ромкой взглядами, сочувствующе кивала и вздыхала, и только с ее безмолвной поддержкой Пятифан смог досидеть до последнего победного рывка.       Как не странно, препирательства с Бяшей и раздражение на него же здорово отвлекли от истока проблемы, все еще остававшейся под его кроватью. После звонка с последнего урока Бяша глянул на друга осуждающе и вместе с тем ожидающе, действительно надеясь, что тот все же позовет его с собой, но этого, конечно, не происходит. — Где вы встретитесь? — вскользь спрашивает он, когда они в толпе спешащих домой детей надевают куртки. — У меня, — тихо отвечает Рома, даже не смотря в сторону друга.       Игорь фыркает. — Понятно все. Днем по лесам значит бегает, а вечером — к тебе.       Пятифан закатывает глаза, но ничего не отвечает. То, что Антон к нему «бегает» его вообще не оскорбляет и не напрягает, что бы там Бяша себе не напридумывал, но сам факт того, что лучший друг его — долбоеб какой-то, заставляет Ромку пыхтеть и злиться всю дорогу до дома. В голове даже возникает мысль о том, чтобы реально его с собой взять, а потом, когда он испугается, начать тыкать его носом в такой проеб и говорить, что он же его не просто так уберегает.       Желания эти Ромка, правда, тут же отбрасывает, устыдившись. Бяша если заревет из-за него опять, то вообще гадко будет. Нужно просто разобраться со всем и тогда уже думать, что делать дальше.       Вся его храбрость исчезла ровно в тот момент, когда он переступил порог собственного дома, и вопреки планам и обещаниям самому себе сразу же пойти проверить Антона, он старательно оттягивает этот момент, проводя время в любом уголке дома, но не в своей комнате. Рома оставляет рюкзак возле входной двери, а сам пытается занять себя чем угодно, лишь бы только не пришлось идти к себе. Разумеется, когда предки вернутся домой, ему все равно придется сделать это, но тогда он будет уже не один, поэтому…       Что «поэтому»? Зайчик его не захуярит? Его спасут, если что? Да нет, нихуя из этого.       Он пытается смотреть что-нибудь по телеку, но не может сосредоточиться, постоянно поглядывая в сторону двери в свою комнату. Нет, ему нужно пойти туда, потому что Антону плохо, но, сука, это было пиздец как тяжело, потому что неизвестно, что могло бы случиться, останься они наедине в совершенно пустом доме.       Ему не стоит бояться. Это его Антон. Он любит его. И никогда не сделает ничего плохого.       Он не причинит ему боль.       Стоило ему только подумать о том, чтобы все же зайти в комнату, как на домашний телефон звонят. Скорее всего, это Бяша, который захотел помириться, и Рома мог бы продолжать психовать и обижаться, но сейчас любая возможность отсрочить воссоединение с Зайчиком воспринималась как дар божий и знак свыше.       Поэтому он встает и идет к телефону, снимая трубку. — Алло, — первым подает он голос. — Рома, ты? — слышится на другом конце, и это нихуя не Бяша. — Привет. Нашла твой номер в дневнике, решила позвонить, спросить, как ты.       Полина.       Еб твою мать, нихуя себе. Рома вообще не предполагал, что такое реально, а потому теряется, но старается взять себя в руки, чтобы хотя бы не опозориться. — Привет, — так же здоровается он. — Нормально все. А ты сама как? Случилось что-то? — Нет, все в порядке. А разве должно? — почти смешливо задает девочка, и на это Рома отвечает настолько прямолинейно и честно, что мгновенно за это становится стыдно. — Ты никогда не звонила раньше.       Она вздыхает, и мальчик едва было не решил, что уже облажался, как она снова говорит, объясняя свою позицию. — Знаешь, сейчас такое тяжелое время. И у тебя одна беда за другой, и у меня все совсем не сладко. Будто черная полоса какая-то. Так что… я подумала, что, наверное, нам сейчас лучше держаться вместе, чтобы совсем уж с ума не сойти.       Он бы убился за такое, да. Раньше он бы из кожи вон лез, лишь бы услышать хоть что-то подобное от нее, а сейчас это ощущалось странно. И неправильно, и стыдно, и так, будто он уже тем, что просто слушает ее, предает кого-то, кто в нем очень нуждается. Тем не менее, отказать Поле в элементарной поддержке он просто не мог, потому что Полине, как и любому другому человеку, явно потребовались силы, чтобы открыться и сделать первый шаг, и просто отшвырнуть ее за это он не мог.       Нельзя так с Полинкой. Она плохого к себе отношения вообще не заслужила. — …И то верно, — соглашается он со вздохом. — Каждый день какая-то херня. — Ага. Я уже не знаю, может ли стать хуже, — грустно вздохнула девочка, а потом заговорила тише, точно пряталась от кого-то. — Знаешь, я слышала, что где-то недалеко от вашего дома случилось что-то. Вроде как какое-то животное сбежало и весь двор разворотило, но я не уточняла, кто это был и где конкретно. — А, да, — кивнул Рома, сообразив, что речь шла о той корове, которая взбесилась и поубивала всех остальных животных в соседнем доме. — У соседей ночью корова сбрендила, разнесла им весь двор и поубивала всю живность. Вроде как и мужика того поранила. А потом сбежала в лес и, наверное, живет там теперь сумасшедшая.       Поля какое-то время молчала, но он готов был поклясться, что ее немного рассмешила такая формулировка состояния животного. — К дедушке днем приходила соседка помочь. Рассказала, что уже нашли ее, — поделилась девочка. — И, в общем, она там уже не «живет сумасшедшая».       Затем она заговорила уже совершенно серьезно. — Дедушка много историй рассказывал, легенд и всяких мифов, и понятное дело, что не все из этого правда, но сегодня он сказал, что уже было такое. Лет так тридцать назад, — совсем тихо произнесла Поля, прервавшись, будто ее внимание что-то привлекло. Скорее всего, не хотела при дедушке разговаривать. — Тогда же тоже дети пропадали, но, слава богу, обошлось все. И, в общем, по словам дедушки, это происходит тогда, когда звери из леса пробуждаются и выходят на охоту. Изголодавшиеся, они не всегда действуют достаточно аккуратно, чтобы не остаться незамеченными, а любое животное более чувствительно к потустороннему, чем человек. Поэтому, чем ближе зверь, тем неспокойнее домашние животные. Он считает, что и этот кошмар случился, потому что кто-то пришел и скот это почувствовал, испугался и впал в истерику.       Рома тяжело вздохнул. Неспокойная обстановка в селе из-за маньяка, как ему казалось, просто не могла омрачиться еще больше. Он сам, в общем-то, в какие-то местные сказки не верил, да и фольклором не интересовался совсем, поэтому предполагал менее мистические причины такого поведения у животных: болезнь. И если это бешенство, то они все в опасности, потому что перекинется эта зараза мгновенно. — …И было не совсем понятно, что это за животное, потому что только кости обглоданные остались. А рядом даже следов никаких не было, только от этой, как оказалось, коровы. Так что дедушка уверен, что из леса пришел зверь, — снова подала голос Полинка. — Я хочу верить, что это не так, но мне тревожно. Не только за себя и дедушку, но и за тебя. И за Игоря тоже. Сможешь пообещать мне, что будешь осторожен?       Рома ощущает, как лицо начинает предательски краснеть.       Именно за это ему Полинка и понравилась: не смотря на весь ужас, что происходит вокруг, она не черствеет, а старается сохранить в себе тепло и поделиться им с кем-то. У нее и без того очень тяжелая жизнь, которая любого другого на ее месте могла бы сломить до состояния пожухлого овоща, но она упрямо держалась, улыбалась и желала заботиться о других. Она не стала жестокой сплетницей, не начала дразнить и задирать других ребят, не захотела познакомиться с сигаретами и прочими взрослыми гадостями. Вместо всего этого дерьма она предпочла свою скрипку и хрупкую надежду, что однажды все изменится и придет в норму.       И ему очень, очень хотелось бы, чтобы у нее все было хорошо и чтобы она была счастлива. И чтобы всегда была в безопасности. Но более не может ставить смыслом своей жизни именно это.       Не тогда, когда у него уже есть Антон. — Ой, Поль, сделаю, что смогу, честно, — на выдохе произнес он. — Ты сама, главное, по ночам из дома не суйся никуда, да и лишний раз одна по улицам не ходи, а то реально херня какая-то творится. Если уже совсем пиздец, то лучше мне скажи, а я уже придумаю что-нибудь. — Будете с Игорем меня со школы провожать? — неожиданно весело выдает она. — Да пошел Игорек нахуй, — говорит Рома быстрее, чем соображает, что ему бы лучше за языком следить, раз уж он с девочкой разговаривает. — Блять, то есть, нахер… Ай, еб…       Поля звонко смеется, и это его успокаивает. По крайней мере, она не кривится и не показывает, что ей противно, хотя ему от себя в такие моменты мерзко. Даже если Полина более не была объектом его интереса, все равно хотелось в ее глазах быть лучше, чем есть на самом деле. Мягче, вежливее, терпимее. — А я все хотела подойти к вам сегодня, да смотрю, что вы переругиваетесь, так что и не рискнула! — призналась она улыбчиво. — Что, сильно поссорились? — Да не то чтобы сильно. Просто бесит меня, вот и все.       Он с секунду молчит, а затем продолжает: — А я его, походу — еще сильнее       Она снова смеется. — Да ладно тебе дуться на него, Рома, — посоветовала девочка, совсем развеселенная. — Ты что, не простишь его, если он прощения попросит?       Пятифан решил опустить то, что Бяша точно извиняться перед ним не будет. — Нет, ну если так, то, конечно, — признался Рома. Он становится удобнее, облокотившись спиной о стену, а затем и вовсе сползает по ней вниз, устроившись прямо на полу. — Да и не сказать, что я прям дуюсь на него.       Когда Полина смеется, в голове сразу всплывает ее улыбчивое лицо. На самом деле, Ромка только сейчас понял, что редко видел ее улыбающейся и тем более радостной. А случаев, когда она была такой из-за него, так и вообще не было. Она была очень спокойной и понимающей, но он едва ли слышал, как она смеется над чьими-то шутками и шутит в ответ. Редко когда видел, чтобы она кому-то улыбалась — легко и ненавязчиво, искренне, — и не потому, что она такая вот угрюмая.       До него только сейчас дошло, что Полина абсолютно все это время была ужасно одинокой. У нее же буквально не было никаких близких подружек или друзей… и если первое он мог понять, потому что большая часть одноклассниц была подпевалами Кати, то со вторым помог уже он, отогнав от нее всех мальчишек.       Пиздец. Какой же он творил пиздец. — И, кстати… — после небольшой паузы, Полина вздохнула, снова звуча почти грустно. — Ты не обращай внимания на то, что Катя говорит. Знаешь, она никогда не извинится или покажет, что ей стыдно, но я чувствую, что она сожалеет. Тем более, сейчас уже все знают правду, поэтому… — Погоди, что? — перебил ее Рома. — Какую правду и откуда?       Какое-то время Полина молчит. — Ах, ты же не знаешь… Нас тоже опрашивали потом, но не всех. Меня просили рассказать, что у тебя и как, — призналась девочка, и он почувствовал в ее голосе как будто смущение. — Ну, в общем, девочку твою найти хотели. Меня спрашивали, не я ли это. — Еб твою мать… — не выдержал Рома, почувствовав, как лицо вспыхнуло от стыда. Боже, это, блять, его самый страшный кошмар — Полину спрашивали, не она ли засосы ему наделала. Ужас какой. — Блять, Полина, прости за этот пиздец, я тысячу раз сказал, что это не ты, но не поверили…       Сразу представилось, как какой-нибудь мент, усадив саму девочку перед собой за стол, очень вкрадчиво просит Полину не стесняться и рассказывать, как все было, сколько они с Ромой уже живут половой жизнью, не заставляет ли он ее, встречаются ли они вообще, а если нет, то понимает ли она, что такой как Ромка точно кинет ее, если что-то пойдет не так. И все это бы проходило под таким осуждающим и пренебрежительным взглядом, что Полина бы окончательно устыдилась и устала повторять, что ни за что бы на Рому внимания не обратила и он ей вообще противен и…       Стыднее всего было то, что это буквально кричало Полине о том, что она Роме нравилась. Потому что просто так именно ее — спокойную примерную девочку, не водящуюся вообще ни с кем, — дергать бы с допросами не стали. — Не переживай так, мы говорили буквально пару минут, потом меня отпустили, — попыталась она его успокоить. Затем тихо хихикнула, точно смутившись, и продолжила уже почти заговорщицки. — Зато знаешь, как теперь девочки тебя заобожали? Ты и так очень многим нравился, а теперь ты едва ли не самый надежный мальчик из всех возможных.       И Рома вообще нихуя не понял. Мало того, что сначала все решили, что его убить пытались, так потом еще и девчонок стали опрашивать, чтобы найти эту страстную тигрицу, блять, и убедиться, что все именно так, как Ромка это и преподносит. И — вуаля — он становится еще более привлекательным для девочек, хотя его поведение буквально противоречило этому.       Стыдно даже просто думать об этом. Особенно с учетом того, что он вообще не гордился своим первым разом и явно не хотел, чтобы хоть кто-то о нем знал. — Ну, то есть, — попыталась она объяснить, силясь подбирать слова аккуратно и осторожно. — Ты большой молодец, что никому не сказал, кто она. Мальчишки же обычно хвастаются всем подряд, совершенно не думая о последствиях, а ты ничего не рассказал. Даже взрослым не признался, кто эта девочка. Понимаешь, такие вещи же у мальчиков и девочек совершенно по-разному воспринимаются. И… если бы все знали, кто она, то это здорово бы ей подпортило репутацию. Да и сам знаешь, насколько жестокие сейчас все вокруг. Поэтому, можно сказать, ты защитил свою подругу, не боясь пострадать за это же, так что в нашем классе сейчас нет никого, кто бы в твоей надежности сомневался.       Нихуя.       Рома даже и не думал об этом с такой стороны, поэтому все произнесенное Полиной было для него максимально неожиданным. Разумеется, знай она все нюансы такого его поведения, то ее мнение бы о нем пошатнулось, но сейчас ему хотя бы стало понятно, почему она захотела с ним общаться.       И это немного ободряло. — Я бы очень хотела поболтать с тобой еще, но мне уже правда пора, — не дождавшись никакого ответа от Ромы, заключила девочка. — Хороших тебе выходных. И, если вдруг захочешь погулять — просто зайди за мной, ладно? Буду рада с тобой повидаться.       Она вдруг ойкнула, поспешила исправиться: — Ну, то есть если твоя девочка, конечно, против не будет, — немного смущенней произнесла она. — А вообще, ты же и ее можешь позвать! И Бяшу! Я только «за» буду! — …Хорошо, Поль, — сипло соглашается Рома, а затем слышит гудки.       И ему требуется позорно много времени, чтобы сообразить положить трубку на место.       С одной стороны, он был несомненно рад, что Полина хотела с ним дружить и все такое, но с другой — он просто не мог не вспоминать, как вел себя раньше, и это жгло его всего таким кошмарным стыдом, что было физически больно представлять, как она смотрит ему в глаза.       Да и, даже если откинуть стыд и сожаление за свое поведение, это все было пиздецки неправильным, потому что у него есть Антон, и он нужен ему.       Рома должен быть в своей комнате, там, где сейчас Зайчик, и думать, как ему помочь и как он может о нем позаботиться, а не пиздеть с Полиной по телефону, будто все охуенно нормально. Чувство вины обожгло грудную клетку и расползлось по лицу липким стыдом, но он все равно продолжил какое-то время сидеть на все том же месте на полу возле стены, просто пытаясь успокоиться.       Он должен быть с Антоном. Должен помочь ему. Должен перестать бояться, ожидать плохого, переживать, что что-то пойдет не так. Ему нужно прямо сейчас встать и зайти в комнату, спросить, как Тоша себя чувствует и было ли ему одиноко.       Пятифан тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам.       Ему требуется еще некоторое время, прежде чем он решается зайти к себе в комнату.       На первый взгляд, все совершенно нормально, точно ничего странного и не происходило, но он знает, что Зайчик где-то рядом. И, конечно, он знает, что Зайчик чувствует его присутствие и ждет, пока Рома подойдет ближе.       Вопреки данному самому себе обещанию не бояться, Роме все еще было тревожно, потому что все происходящее напоминало бредовый сон при высокой температуре. Тут тебе и монстры под кроватью, и обернувшийся каким-то огромным зайцем любимый мальчик, и какой-то пиздец в самом селе, маньяк, постоянные разговоры с милицией. Он хотел бы твердо удерживать в голове мысль, что все наладится и будет хорошо, но просто не мог, потому что с каждым днем все становилось страннее и страннее.       Разумеется, более всего его беспокоило состояние Антона, потому что не было понятно, чем это может быть чревато, а на остальное Рома в любом случае не смог бы повлиять.       Мальчик грустно вздохнул, осторожно шагая к кровати. Из-под темноты слышалось тихое фырканье, и он на мгновение замер, точно могло случиться что-то плохое, но затем успокоил самого себя. Это его Антон, он ему не навредит. И Рома сейчас ему очень нужен. — Привет, — первым заговорил школьник. — Как ты?       Он присаживается на край кровати, ожидая ответа, но Зайчик молчит. — Может, хочешь что-нибудь? — продолжает он, прокручивая в голове всевозможные варианты того, что помогло бы Антону. — Принести тебе воды? Может, ты хочешь есть?       Блять, а что вообще едят такие зайцы? По сути, это грызуны, которые не против похрустеть овощами и всей такой хуйней, но это же не обычный звереныш, которому посчастливилось оказаться в его доме и устроиться под кроватью. Это, блять, четырехметровое чудовище, которое, скорее всего, жрет собак и мелкий скот.       Да, блять, такое создание, возможно, и кого-то покрупнее с легкостью бы обглодало. — Сейчас приду, — предупреждает Рома, решив все-таки попытаться хоть что-то ему дать.       Как его вообще воспринимать? Как человека или больше как животное? Идея, конечно, ухаживать за странным зайцем вводила его в престранное состояние, но отказаться даже от такого Антона после всего, что уже случилось, он просто не мог. Какой бы он ни был, это все равно Антон, с которым так хорошо.       И ему сейчас так плохо. Просто кошмар. И вот как ему помочь? Что Рома может для него сделать?       Пятифан чувствует себя едва не идиотом, пока вымывает морковь от земли и набирает воду и в чашку, и в миску. Пиздец, в какое же интересное русло его завела жизнь, просто ахуеть можно.       Еще глупее он себя чувствует, когда возвращается и просто не знает, как предложить это все Зайчику. Типа… не будет ли это выглядеть грубо и уничижительно? Что вообще ему нужно? Или он все же больше человек, и такие подачки со стороны Ромы его обидят и оскорбят? Еб твою мать, как же сложно. — Я не знаю, что тебе нужно, поэтому давай начнем с этого, — заговорил Пятифан бесцветно. — И, это… понятия не имею, как ты пьешь, поэтому я принес сразу все, вот…       И расположил все рядом с кроватью, забравшись на нее с ногами, ожидая каких-либо действий со стороны создания. Морковку он сразу отклонил, почти презрительно выкатив ее в центр комнаты, даже не укусив, а воду через несколько мгновений попросту разлил. Неясно, случайно это было или намеренно, а потому Рома даже не знал, имеет ли право злиться. — Ладно, — выдыхает он. — Если что-то захочешь, то дай знать, окей?       Пришлось относить все обратно и вытирать пол. Боже, он действительно будто пытается приручить дикое животное, с которым ему предстоит жить в дальнейшем.       Если же Антон навсегда останется в таком виде, то как… вообще с ним взаимодействовать? Такой Антон неразговорчивый и странный, даже если дает понять, что к Роме испытывает только самые нежные чувства. Возможно, он такой, потому что стесняется своего нового вида? Переживает, наверное. И поэтому прячется под кроватью.       Бедный, бедный мальчик.       И, к слову… — А как ты там вообще помещаешься? — интересуется Рома, снова присев на край кровати.       Какое-то время в комнате прям очень тихо, а потом Зайчик наконец-то издает хоть какой-то звук: он почти хитро смеется, и Рома как-то сам соображает, что ответа на этот вопрос не дождется никогда.       Видимо, некоторые вещи происходят просто потому, что могут. Он ведь не может объяснить, как возможно такое, что Антон в один момент переделался в четырехметрового зайца, но это же случилось. Значит, точно так же он может прятаться под его кроватью, при этом саму кровать не поднимая и помещаясь в этой тени. — Ты всегда теперь у меня будешь? — задает другой вопрос Пятифан. — Ты против?       Ого, прогресс. Он заговорил. — Нет, наоборот… — попытался объяснить мальчик. — Сейчас же зима. На улице тебе было бы холодно, поэтому хорошо, что ты здесь.       Звучит это, наверное, слишком слащаво и нежно, потому что Зайчик смягчается и храбреет. Он медленно тянет руки к его ногам, оглаживая щиколотки, и от такого прикосновения у Пятифана по телу мурашки бегут.       Очень странный вид ласки. С ним ничего подобного еще точно не происходило. И, честно говоря, случись это еще пару дней назад, он бы просто пиздец как испугался бы такого. — Ты, кстати, давно тут? — снова говорит Рома. — Весь день, — отвечает ему существо.       Хорошо. Значит, он ждал его. — А… ты выходил куда-нибудь или все время был под кроватью?       Длинные пальцы скользнули чуть выше, а затем снова опустились, чтобы почти игриво забраться под ткань штанов, касаясь напрямую кожи.       Если он никуда не ходил, то его, наверное, надо выгулять. Побегать там, погрызть кору или сходить в туалет. Было бы очень плохо, если бы он справлял нужду прямо под Роминой кроватью. — Выходил.       Ладно, это хорошо. Одной проблемой меньше. — А почему сейчас не выходишь?       И в этот момент руки зверя исчезают, точно вопрос его спугнул. Рома было перепугался, что болтнул лишнего и оттолкнул Зайчика от себя, но тот снова подает голос, отвечая кратко, но очень понятно: — Боишься, — хрипит он, и это звучит так грустно, что у Пятифана сердце сжимается.       Боже, бедный Антон. Переживает, что Рома его испугается и именно поэтому прячется. Однако, если уж быть совсем честным, Рома действительно побаивался его такого, потому что, ну, не может внушать лютое доверие и спокойствие такое огромное существо. В темноте он видел лишь очертания его фигуры, понимал, что многие анатомические особенности вроде множества глаз были просто нереальны и невозможны, и это все заставляло бояться, потому что такого просто не должно быть в природе. Если бы это был гипертрофированный заяц, он бы просто удивлялся, но не боялся. А так это очевидно был монстр, и Роме не хотелось знать, с какой целью он именно такой в этом мире.       Вряд ли Зайчик хороший милый парень. Ну, с ним, во всяком случае, он осторожный и нежный, но в остальном… чем он занят? Что он делает, когда выбирается наружу?       Пятифан забирается на кровать с ногами и ложится на живот, спуская руку. Поняв этот жест, Зайчик движется к нему, и мальчик чувствует, как тот обнюхивает его ладонь и шевелит усами. Наконец, зверь тычется носом в руку, призывая к ласке, и Рома гладит его, слыша, как тот шуршит, чуть выбираясь, чтобы было удобнее. Держаться после этого за руки и чувствовать, как длинные пальцы гладят уже его ладонь, было просто пиздец как странно. Но хорошо.

***

      Когда на улице окончательно темнеет, Зайчик готовится выбраться из-под кровати в комнату. — Выключи свет, — хрипнет он. — Хочу выйти.       Рома, уже окончательно успокоившийся и легко принявший свою судьбу ухаживать и принимать ухаживания от огромного страшного зайца, слушается, подходя к выключателю и щелкая его. Уже спустя несколько секунд со стороны кровати послышался скрежет и тихие шорохи; создание медленно выползает, и в полумраке комнаты это выглядит так, будто чернота из теней вырастает и приобретает определенные формы.       Нет, правда, как он там вообще помещается? Он же огромный.       Пятифан молча ждет, пока Зайчик не выберется полностью, застилая своей фигурой окно, а потом медленно шагает к нему, точно завороженный. И, прежде чем кто-то из них успевает что-то сказать, мальчик протягивает к большой фигуре обе руки, прижимаясь к нему в неуклюжих объятиях. Осознание чудовищной разницы в размерах просто взрывало ему мозг, но больше не ощущалось как-то неправильно или плохо. Даже если собственной кожей он чувствовал мех, а не чужую кожу, это воспринималось как что-то совершенно нормальное.       Антону просто плохо сейчас. И Роме стоит его поддержать, а не отталкивать от себя.       Большая ладонь опускается на его лопатки и скользит чуть ниже, застыв на пояснице, и мальчик чувствует, как Зайчик ответно его обнимает. Пятифан жмется крепче, привставая на носочки, чтобы потереться о пушистую щеку, и едва не смеется, когда длинные усы щекочут его лицо. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — тихо уточняет Рома, чуть отстранившись. — Тебе лучше? — Плохо, — отвечает Зайчик.       Рома тяжело вздыхает, отпуская его и шагнув назад. — Что я могу сделать, чтобы тебе помочь? — задает он другой вопрос.       Зайчик склоняет голову набок, задумавшись, а потом подается вперед, обхватывая его тело уже обеими руками. — Приласкай, — говорит он, и Рома едва не краснеет, предполагая то самое.       Но не отказывается.       Он снова его обнимает, а затем ласково водит ладонями по щекам, оглаживает голову и жалеет между ушей. Внутри расцветает нежное тепло, и Рома почти счастливо улыбается ему, замечая, как тот прикрыл глаза, подставляясь под прикосновения. Создание крепко прижимает его к себе, так, что Рома даже немного отклоняется назад, поворачивая голову вбок. Положение оказывается очень удобным, потому что Зайчик мгновенно оживляется, стараясь подобраться к шее.       Длинные усы щекочут, из-за этого Рома сильнее поворачивает голову, и после этого создание уткнулось носом ему в шею, замерев на несколько секунд, словно бы просто наслаждаясь запахом чужой кожи.       Прикосновение оказывается почти интимным, поэтому Рома вполне ожидаемо краснеет, но даже не думает останавливать Зайчика. Тот открывает зубастую пасть, осторожно прикусив кожу на шее и плече, и это не ощущается больно или хотя бы страшно. Волнительно и жарко — да, неправильно и опасно — нет. — Так! — шикнул Рома тихо, и Зайчик, словно испугавшись, отодвигает от него морду, уставившись в темные глаза напротив. — Чтоб никаких следов не оставил! У меня проблемы из-за этого будут.       После этого, кажется, он довольно сощурил глаза и хмыкнул.       Рома не хотел бы, чтобы вся эта возня и расспросы о засосах снова повторились, но портить хорошее настроение Антона не хотел. Если уж быть совсем честным, он даже представить себе не мог, как бы он с таким Тошей занимался сексом и было бы это возможно, учитывая его габариты в таком виде, но он прекрасно понимал, что если уж ему суждено остаться в таком виде, рано или поздно все случится.       Наверное, это будет больно. Даже не наверное, а точно, потому что он по сравнению с Зайчиком просто крошечный, и, вероятнее всего, член у него будет огромный. Было просто пиздец как стыдно и неловко думать об этом, но мысли сами лезли в голову, потому что Зайчик жалелся и жался к нему, явно пребывая в игривом настроении, и Рома очень хочет его в этом поддержать, но просто не знает, к чему это может привести.       Если он сейчас повалит его на кровать или что угодно подобное, Рома охуеет настолько, что не сможет ничего сказать.       Сбрасывая с себя оцепенение, Пятифан кладет обе ладони на его щеки, а затем подается вперед, чтобы… что?       Не зная, как правильно это сделать, он решает схитрить, и вместо того, чтобы поцеловать, трется кончиком носа о его нос. Зайчик прикрывает глаза и отвечает ему, и от этого внутренности словно затрепетали. Жест вроде как и невинный, но дикость ситуации распаляет, заставляя желать большего, но попросту отсутствие понимания, как это нужно делать, не дают Роме зайти дальше.       Он обвивает массивную шею руками, прижимается теснее и отворачивается, шумно выдыхая. — А как, — вкрадчиво начал Рома, не веря, что правда собирается это сказать, — целоваться с тобой?..       Неожиданно Зайчик тихо рассмеялся, и из-за этого Рома еще сильнее смущается, чувствуя себя так, словно сказал какую-то ебейшую глупость. Он ждет каких-то пояснений и подсказок, но существо так ему ничего и не говорит, вместо этого отпуская и будто бы ожидая чего-то.       Мальчик, не зная, как следует поступить, присаживается на край кровати. Он что, правда хочет именно этого? И… что тогда делать? Это наверняка будет больно, потому что он большой и все такое.       И, блять, как бы Рома не пытался разглядеть что-нибудь, в этой темноте нихуя не было видно, поэтому он даже не знал, к чему себя готовить. — Если хочешь, то можешь лечь рядом, — скомкано предлагает Рома, нервно теребя пальцами одеяло. — Сломаем, — кратко отвечает ему Зайчик, и от такой прямолинейности у Пятифанова лицо вспыхивает.       Нихуя себе.       Не успевает он ни сказать что-нибудь, ни тем более лечь, как Зайчик придвигается ближе к нему, принявшись обнюхивать с таким усердием и наслаждением, будто ничего интереснее и приятнее в его жизни быть не может. Возможно, на это влияет уже именно эта звериная его часть, но все равно для самого Ромы это пиздануться как странно и необычно. — Почему ты делаешь это? — интересуется он осторожно, отклоняя голову назад так, чтобы Зайчику было удобнее водить носом по его шее. Он замер, уткнувшись в ямочку между ключиц, и мальчик цепляется руками за его плечи, чтобы не упасть на спину. — Нравишься, — говорит Зайчик с таким удовольствием, что у Ромы едва не тянет внутри сладким спазмом. — Сильно нравишься. — А ты… — он шумно сглатывает, когда Зайчик выдыхает ему в ухо. — Всегда таким будешь теперь? — Нет. Антон вернется.       Зайчик разговаривал в весьма странной манере, поэтому Рому едва ли удивило то, что о себе он говорит в третьем лице. Наверное, ему действительно прям настолько плохо, что он и мысли формулирует иначе, и ведет себя странно, и… все остальное, да. Бедный мой мальчик. — «Антон»? А чего ты так говоришь? — все же решается поинтересоваться он, слыша довольное фырканье. — А ты как думаешь? — уклоняется создание от ответа и, судя по интонации, лишь потому, что хочет вредничать.       Тем не менее, ответить Роме он так же не дает, потому что обхватывает его руками и поднимает на ноги, принявшись с еще большим усердием жалеться. Он тычется в него носом и ведет по грудной клетке щекой, заглядывает в глаза и ждет, ждет, ждет отдачи, и Рома не может ему ни в чем отказать.       Он лишь мельком глядит на кровать, когда понимает, что существо утягивает его дальше в комнату, и все же решает, что пока что им обоим лучше просто наслаждаться компанией друг друга, а не сводить каждое взаимодействие к сексу. Тем более, пока ему настолько плохо. — Я устал, — объявляет мальчик. Он нервничает, ожидая, что Зайчик расстроится или рассердится, но тот выглядит совершенно спокойным. Чтобы тому не было совсем уж обидно (если он обижается, конечно, потому что в темноте эмоции на совершенно нечеловеческом лице не распознать), он продолжает, считая своим долгом выйти хотя бы на компромисс. — Хочу лечь с тобой. Если ты этого хочешь.       Как ему кажется, Зайчик хитро щурит глаза, заинтересованно склоняя голову набок, а потом отстраняется, чтобы устроиться прямо на полу посреди комнаты. — Хочу, — заговорщицки тянет он, и Рома слышит, как тот усмехается.       И, эм… как?       В кровати они не поместятся по весьма очевидной причине, да и если поместятся, она реально просто разломается на части от веса Зайчика. Поэтому спать вместе они действительно могут только на полу. Но…       Будет ли Зайчик против, если Рома ляжет как бы на него? Ну, на бок, например. Или ему стоит просто лечь рядом на пол? Как… как это правильнее сделать?       Мальчик возвращается к кровати и берет одеяло, а потом направляется к Зайчику и опускается рядом с ним. Он пытается устроиться так, чтобы ему не было плохо или больно, и все ждет, что двинется как-то не так, а потом Зайчик обидится и уйдет, но все очень спокойно и нормально.       И, как Рома понял, Зайчик лежал на полу в этой забавной позе буханки. Боже, что вообще происходит?       Пятифан накрывается одеялом, а потом, будто вспомнив что-то важное, пытается укрыть им еще и Зайчика, но из-за огромных габаритов того это просто невозможно. Ну, точнее, это по полезности было бы так же, как и если бы он сам укрылся платочком или салфеткой, поэтому он отстраняется, принявшись вытаскивать одеяло из пододеяльника. — Подожди, я сейчас, — предупреждает он, и Зайчик терпеливо ждет, правда, вряд ли понимая, что Рома пытается сделать.       Расправившись с одеялом, он сначала накрывает Зверя пододеяльником, а потом уже прижимается к нему и кутается в одеяло. Происходящее кажется ему ебанутым пиздец и даже неловким, но он чувствует робкую радость от того, что Антон рядом с ним, даже если он такой.       Ничего страшного, привыкнет. И даже если он будет такой всегда, они найдут способ ужиться и так. Да и, если честно, нет никакой разницы, как Антон выглядит, если он все равно с ним очень ласковый и нежный, и если они просто хотят быть вместе. — Ты пушистый и вряд ли замерзнешь, поэтому я одеяло себе оставляю, — объяснил он, и Зайчик, вместо того, чтобы сказать что-то, лениво поворачивает голову, щекоча лицо усами. — Ну что ты делаешь?!       Тем не менее, Рома просто пиздец как счастлив. И если ради этого ему нужно было столько выстрадать, то он абсолютно понимает, почему нужно было пережить столько дерьма. — И, это… только давай без приставаний сегодня, ладно? — смущенно произносит он, больше всего на свете боясь услышать отказ или обвинение в чем угодно.       Антон вряд ли бы сделал хоть что-то, чего бы не захотел сам Рома, но чувство вины за отказ в близости все равно наваливалось тяжким грузом, потому что в голове Пятифана такое поведение было неправильным. Там, где есть любовь, нет места отказам и каким-то «не хочу» или «не могу», потому что логично, что они должны хотеть друг друга. Если партнер хочет быть ближе, то он обязан это поддержать, потому что так привязанность и нежность проявляются, а если он не хочет чего-то подобного, то это с ним что-то не так. — Совсем нельзя? — ехидно тянет создание, и, вопреки скверной каше в голове, Рома от этого расслабляется.       Он определенно точно ненормальный, странный, другой. Антон казался ему именно таким: выделяющимся, мыслящим совсем иначе, ожидающим от этого мира чего-то грандиозного и впечатляющего, поэтому он и позволял ему куда больше, чем всем остальным. Поэтому и нравился, поэтому к нему хотелось тянуться, а еще лучше — украсть, чтобы всегда быть рядом.       Поразительно, что теперь он именно такой, а у Ромы в голове кавардак лишь из-за того, что он не знает, хорошая или плохая идея заниматься сексом с его монстроподобной версией. — Разве что чуть-чуть, — выдыхает мальчик.       Ну, возможно, все не так уж и плохо, но лучше не торопиться, потому что создание выглядит нездорово. Наверное, как-нибудь потом, когда ему станет лучше.       Антон ведь не сделает ничего, что могло бы навредить самому Роме, верно?       Мальчик переворачивается и прижимается к пушистому боку, пытаясь как-то приобнять огромного зверя, слыша тихий смешок над ухом.

***

      Ночь душная и горячая, потому что по сравнению с обычным прохладным состоянием человеческого тела Антона в заячьей форме горячий, словно печь.       Рома спит неспокойным тревожным сном, то и дело просыпаясь от любого движения рядом. Ему отчего-то кажется, что, уснув, Зайчик может перевернуться и просто удавить его, но тот спит достаточно спокойно, хоть временами и странно трепещет, как понял Ромка, от удовольствия.       Когда сон в очередной раз прерывается, Пятифан, уже порядком устав, сначала даже не открывает глаз, а затем медленно садится. От твердого пола, пусть даже и накрытого пледом, побаливала спина, а от духоты хотелось пить. Футболка неприятно прилипала к спине и Ромка бездумно стянул ее с себя, чтобы хоть немного облегчить свое состояние, а затем огляделся, ища взглядом перевернутую Зайчиком чашку с водой.       Он было тянется к ней, но сзади раздается шелест простыни и в следующую же секунду спины Пятифана осторожно касаются. А еще через секунду заспанный подросток понимает, что прикосновение это — человеческое, и что трогает его прохладная мягкая и совершенно не пушистая рука.       Рома оборачивается так резко, что сидящий позади Антон дергается, но тут же улыбается, видя, как лицо приятеля ошарашенно вытянулось. — Привет, — говорит он тихо.       Его голос ото сна немного хриплый, но ласковый и немного смущенный, каким он бывал, когда Антон не хотел казаться странным и спешил разбавить атмосферу.       И, признаться, конкретно сейчас это у него получалось не очень хорошо, с учетом того, что Рома вообще не мог своим глазам поверить. — Тоха? — надломленно и совершенно глупо произнес он. — Это ты?       Раздался тихий смешок. — А ты кого-то другого ждал?       Это точно был Антон. Рома, попривыкнув к темноте, видел его достаточно четко; видел как он смущенно улыбается и как перебирает пальцами лежащее на ногах покрывало, как смотрит на Рому выжидательно, очевидно понимая, что сейчас на него должны посыпаться вопросы.       Но Пятифан даже не может собрать мысли воедино, просто пялясь и чувствуя, как к горлу подступает ком. Все переживания и шок, копившиеся в нем и им же отгоняемые, наконец обрушиваются одним нескончаемым потоком, настолько затмевая все здравомыслие, что он просто не может даже выдавить из себя ни слова, ощущая только радость от того, что Антон вернулся к нему таким, каким должен быть.       Это было, наверное, очень лицемерно, но именно в этот момент Рома точно мог сказать, что не смог бы нормально жить, зная, что Антон может навсегда остаться в образе животного. Это даже не касалось более интимных моментов, нет. Дело было сложнее и глубже, потому что буквально переворачивало с ног на голову всю жизнь. И, если в моменте мальчик и пытался себе внушить, что все хорошо, то сейчас перспектива всю жизнь прожить с огромным чудовищным зайцем его буквально ошарашивала в абсолютно плохом смысле. И, блять, он, конечно, никогда бы самому Антону этого не сказал, потому что в их случае это бы смотрелось как предательство — как если бы сам Ромка бы вдруг стал инвалидом, а Антон бы сказал, то он ему такой не нужен. — Нет, не ждал, — наконец говорит Пятифан, протягивая руку и осторожно касаясь Антонова лица. — Просто очень скучал по тебе.       Слащавые и вообще не свойственные для Ромки слова действуют на Антона именно так, как нужно — он смущенно улыбается и даже в темноте заметно, как краснеют его щеки. — Слышал я, как ты скучал, — смеется он, сам пододвигаясь ближе и прижимая к своей щеке Ромкину ладонь, — с Полиной разговаривал три часа.       Его голос совсем не обиженный, но застигнутый врасплох Рома все равно испытывает потребность оправдаться. — Да нихера не три! — бычит он, смутившись. — Минут пять поболтали и все!       Антон смеется и, повернув голову, мягко кусает чужую ладонь, вызывая у Ромы табун мурашек по спине. — А если бы я с ней пять минут поговорил, то тоже хорошо бы было? — говорит он шутливо.       И, блять, его голос, взгляд и движения вообще не показывают, что он хоть немного Рому ревнует. Скорее наоборот — все просто кричит о том, что он Рому любит. — Если бы ты ей сейчас от меня позвонил поговорить, то она бы, наверное, до конца жизни охуевала, — хмыкнул мальчик, ощущая, как в животе закручивается узел.       Антон не успевает ничего ему сказать. Ну, вернее он бы мог, но передумал, когда Рома двинулся ближе и потянулся для поцелуя.       Голова кружилась от радости встречи и того, что все это снова происходит, и Рома сам давит вперед, призывая Антона лечь обратно на пол. Петров улыбается между поцелуями и гладит нависающего Ромку по спине, притягивая ближе до тех пор, пока тот вовсе не опустится на него, прижавшись грудью.       Снова становится жарче и Антон под руками и поцелуями начинает нетерпеливо елозить. Рома весь превращается в ощущение восторга, и если собственные намеки на возбуждение в первый их раз его пугали, то сейчас, стоило многим моментам проясниться, он уже не знал куда себя деть от желания стать ближе. И не то чтобы это «ближе» могло сейчас выразиться только одним путем — ему бы хватило и просто поспать, обнимаясь, или долго целоваться, или гладиться, или… — Ты как, не устал? — тихо спрашивает он, немного отклоняясь от Антона.       И, еще до того, как тот успевает ответить, понимает, какой будет ответ, потому что Антон так на него глядит, так дышит и так не хочет отпускать. — Нет, — говорит тот, затем немного смутившись запыхавшегося голоса. — А ты?       Рома качает головой и они неуверенно замолкают, не зная как предложить продолжение. В первый раз все произошло спонтанно, но сейчас им, наверное, лучше стоило поговорить и обсудить многие вещи. — Тогда, может, — пытается сказать Антон, краснея еще сильнее, — ну, попробуем с теми штуками, которые дал твой отец? И, эм…       Рома чувствует новый прилив возбуждения. В паху тянет и мальчик просто не может подавить улыбку. — «Эти штуки»? — ехидничает он. — Это какие?       Антон, кажется, смущается еще сильнее, и гневно пихает насмехающегося Ромку в ребра. — Сам знаешь, — огрызается он.       Рома нехотя сползает с него, чувствуя тысячу самых разных эмоций. Закончиться лучше день просто не мог даже с учетом того, что ни о чем они с Антоном, видимо, так и не поговорят. Хотя… — Давай я завтра Бяшу позову, — говорит Рома тихо, отчего-то боясь услышать отказ. — Ты же останешься?       Антон недолго думает, а затем кивает. — Я с утра ненадолго уйду, но потом вернусь, — соглашается он задумчиво, но прежде, чем Рома успевает спросить все ли нормально, тянется, чтобы погладить его по ноге. — И давай сейчас не про Бяшу, ладно?       Рома тихо смеется, открывая первый ящик стола и на ощупь находя там искомую коробочку и только после этого понимая, что конкретно дальше произойдет.       Лицо горит. Стыдно пиздец.       Потом становится полегче.