Золотое сечение

      Роме казалось, что его жизнь окончена и ничто никогда не придет хоть в какое-то подобие нормы. Изначально на силе адреналина и паники он как-то мог углубиться в мысли и абстрагироваться от всего мира, закрыться и хоть немного побыть как бы не здесь, но наваждение это прошло на следующее же утро после происшествия с бандой Жени и с самим Грибковым в частности. Рома не то чтобы боялся и подозревал — нет, он был абсолютно точно уверен в том, что за ним придут. Менты или Леша — одно из двух, и, если честно, второй вариант был намного более ужасный, учитывая то, что парень в драках был абсолютно безбашенный. Рома знал, что как-то раз Леша едва не убил какого-то парня из соседнего села, размозжив ему лицо несколькими ударами увесистым булыжником. Что он сам сделает с Ромой, если Женя реально умер, Пятифан даже представить не мог, но судя по фантазиях об опускании и пихании ножа для «смазывания» — ничего из того, во время чего сам Рома не захотел бы поскорее мереть.       Выходные выдались нервные и вместе с тем пролетели в одно мгновение. От морального перенапряжения Рома буквально валился с ног и засыпал на ходу, не в силах осознать ничего из происходящего. Провалы эти, правда, длились настолько мало, что отдохнуть в них было совершенно нереально — короткие погружения в сон длились не больше часа и сопровождались гиперреалистичными видениями расправы и мести. Несколько раз Роме снилось, как стекло в его окне разбивается от броска чего-то крупного, что на проверку оказывалось отрезанной головой или Бяши, или мамы, или Полины. Метель на улице заволакивала белым и стучала по стеклу острыми льдинками, еще сильнее пугая и напоминая о кошмарах, так что, в конце концов, Рома не выдержал и плотно задвинул не шторы, а ставни, которые не трогались со времен покупки дома.       Так стало хоть немного спокойнее, но все равно недостаточно для того, чтобы не дергаться от телефонных звонков и звука открываемой входной двери.       Еще спокойнее было бы, будь рядом хоть кто-то, с кем бы можно было с глазу на глаз поговорить обо всем этом, но увы. Бяше Рома звонил раз в несколько часов просто чтобы удостовериться, что к нему не пришли, но разговаривать о случившемся они договорились исключительно лично. Антон больше не приходил, и, хоть Рома помнил его слова о том, что парни «поплатились», детали этой платы приятель озвучивать не стал, сказав, что пояснит потом.       «Антон расскажет», — коротко отмахнулся он. Это немного обнадеживало, потому что Антон в своей звериной форме называл себя по имени именно чтобы обозначить себя как человека. Это означало, что он все еще будет приходить к нему не как чудовище, что не могло не радовать, но в выходные, за которые Рома уже успел едва не спятить, он был бы рад и присутствию огромного зайца, лишь бы не быть одному.       Вспомнился рассказ о том, что Леша непреднамеренно сжег дом с человеком внутри. Рома верил, что, если Женя умрет, с его лучшего друга станется спалить Рому со всей его семьей абсолютно не случайно.       И, хоть убей, Рома, хоть и верил Антону, просто не представлял, как тот может заставить пятерых старшеклассников, чьи мысли и действия вели их всех в психбольницы и тюрьмы, хоть немного попуститься. Вряд ли же он их всех в драке раскидал или вразумил. Разве что паранормальщиной своей запугал, но было ощущение, что и после нее они бы не оставили Рому в покое — наоборот бы больше обозлились, получив отпор и оскорбившись недозволенности мстить.       В воскресенье Рома ложится спать рано, едва дотерпев до девяти и уснув сразу же после этого, вырубившись неспокойным длинным сном, после которого проснулся в холодном поту и с тупой болью в висках. Из-за закрытых ставней в комнате было темно и душно, но то, что ему в комнату никто не вломился, все равно лучше.       Ходить было тяжело — за воскресенье Рома почти ничего не ел, постоянно чувствуя нервную тошноту, но на морозном воздухе стало полегче. Проходя мимо своего забора по пути в школу, он притормозил и пригляделся к заснеженному двору на их участке, с облегчением отмечая, что снег там ровный и свежий, а значит, никто его там не караулил.       День начался очень спокойно. Почему-то слова Зайчика о том, что шайка Жени уже поплатилась за все, успокоили его достаточно, чтобы в голове не было ни единой мысли о возможности пересечься с ними в школе. Конечно, он был в курсе, что они не горели желанием тратить время на школу и все такое, но из мести за лучшего друга Леша мог бы прийти караулить его возле входа, чтобы потом увести в лес и сделать все, что они планировали.       Но было спокойно. Они не пришли в школу.       За ним никто не пришел.       Первый урок проходит совершенно нормально, пусть и сонно, и по звонку школьники покидают кабинет, чтобы пройти к другому — далее по расписанию была биология, и, насколько Рома помнил, сегодня они должны были писать какой-то особенно ебанутый тест. Заниматься этой хуйней не хотелось вообще, и он, в общем-то, планировал достойно проебланить весь урок, но стоило только выйти в коридор, как сразу появилось ощущение, что все пройдет совсем не так, как хотелось бы.       Что-то отличалось и это заметили все.       Пятифанов застывает на месте, замечая, как остановился Бяша, уставившись на подоконник. С первого этажа доносится пронзительный детский крик и мальчик морщится — у младшеклашек, видимо, сегодня опять происходили бои на смерть за право повесить курточку на самый целый крючок в раздевалке, — а потом снова глядит на друга, медленно подходящего к окну.       Взгляд как-то сам собой опускается вниз, на пол, где были разбросаны мелкие квадратики фотографий-полароидов. Еще спустя несколько мгновений это же замечают и другие школьники, принявшись с интересом разглядывать находки, а еще спустя пару секунд становится понятно, что что-то, запечатленное на фотобумаге, было явно не тем, чему стоило находиться именно в школе.       Выражение лиц ребят быстро менялись, и Рома как-то сам догадался, что это было что-то… такое. Иногда старшеклассники устраивали подобную хуйню, разбрасывая вырезки из журналов, где позировали девушки в купальниках или нижнем белье (последний вариант чаще всего обнаруживался в каталогах с женскими шмотками), и после этого всегда еще с неделю об этом галдели все остальные классы, обмениваясь вырезками и подкидывая их девочкам.       Однако, в этот раз что-то изменилось.       Бяша берет в руки спрятанный в цветочном горшке полароид, а потом оборачивается на Рому, окидывая его совершенно незнакомым взглядом. Правда, сразу же после этого он отворачивается, стушевавшись, и прячет полароид в карман штанов.       В коридоре становилось шумно. — Что там за хуйня? — интересуется Рома, первым подойдя к Бяше, и тот только покачал головой, отчего-то выглядя перепуганным.       Школьники вокруг восторженно галдят, показывая друг другу снимки. То тут, то там слышатся взрывы хохота и пораженные возгласы. Весь коридор на ушах и от криков восторга закладывает уши. — Там… — начал было Бяша, но осекается, судорожно вздохнув. — Это пиздец. Полный пиздец.       Рядом собралась компания школьников, разглядывающая уже несколько обнаруженных фотографий. Бяша ежится, почти презрительно глянув на них, и тупит взгляд в пол, а затем его лицо бледнеет. Пятифанов так же опускает взгляд, заметив, что фотографий будто бы стало больше — они были разбросаны абсолютно везде, точно кто-то просто вывалил целый мешок макулатуры и распределил это по всему школьному коридору.       Рома сразу замечает, что на фотографиях кто-то запечатлен, но разглядывать не хочет. По цветам понятно, что там много обнаженной кожи, а видеть чьи-то запечатленные блядки ему хочется меньше всего.       Было стойкое ощущение, что ему не стоит знать, что там такое. — А это не тот старшеклассник?..       Бяшу прямо-таки передергивает от услышанного и он бледнеет еще сильнее; его лицо белое, как бумага, и во взгляде переплетаются отвращение, шок, ужас и недоверие, но Рома просто не может понять, что конкретно происходит. Фотографий вокруг кошмарно много, и так же много рядом с ними школьников — их одноклассников, ребят постарше и помладше, и все весело разбирают полароиды, показывая друг другу так, будто там было что-то совершенно забавное и смехотворное, но вместе с тем интимно-стыдное, потому что именно такое всех и привлекает.       Игорь потирает лицо ладонями, оглядываясь на детей поблизости, но не может выдавить из себя ни звука, точно лишившись способности разговаривать. Его взгляд постоянно мечется от фотографий на полу к фотографиям, зажатыми руками детей, и время от времени он посматривает на своего лучшего друга, точно не решаясь задать напрашивающийся сам собой вопрос.

«Ты знал об этом?»

      Однако, прежде, чем он успевает собраться с мыслями и задать его, на выручку приходят встревоженные учителя, бодро загоняющие школьников по кабинетам. Рома вообще перестает понимать происходящее, пока они сидят в кабинете биологии — учитель сразу уходит, наказав молча дожидаться его возвращения, но все перешептываются и хихикают, поворачиваются к соседям с других парт и обмениваются находками.       Бяша смотрит на все это с таким ужасом, будто они нашли растерзанный труп в коридоре и сейчас делились его частями, разрывая плоть на лоскуты и стараясь отгрызть кусок побольше.       Что случилось?       Рома поворачивает голову в сторону, глядя на Катю, которая обычно в таких случаях уже гордо и громко разъясняла, что такого интересного случилось, но она еще пребывала в фазе сбора информации, то шушукаясь с девочками, то уточняя что-то у мальчишек.       Кто-то тянет ей несколько снимков, но она, только мельком на них глянув, морщится и отпихивает руку от себя. — Фу! Не показывай мне эту мерзость! — говорит она и в ее голосе столько неприкрытого отвращения, что Рома даже удивляется — обычно она с удовольствием желает узнать побольше.       Пятифанов хотел было поинтересоваться у Бяши, что за хуйня происходит, но мрачное лицо друга как бы намекало на то, что он меньше всего хотел находиться именно здесь и переживать весь этот пиздец. — Да что такого там было? — не выдержав, все же спрашивает тихо Пятифанов, обращаясь к Бяше. Тот выдерживает паузу в несколько секунд, особенно хмуро уставившись на него, и лишь после этого отвечает. — Я потом скажу, на, — уверяет он Рому. — Это с… с Антоном связано.       Пятифанов удивленно приподнимает брови, меньше всего ожидая услышать именно это. — То есть? — уточняет он. — Как? — Блять, сказал же: потом, — шикнул Бяша. — Не тут об этой хуйне разговаривать надо, Ром. Это полный пиздец. — Да что такого-то?! — не понимал Рома, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.       Какое к этому имеет отношение Антон? Да и если так, то в чем сложность сразу сказать? Ну, или написать записку, если уж совсем какие-то тайны. Да и, блять, что такого мог Антон сделать, чтобы об этом все узнали? Конечно, полароид действительно был сейчас только у Антона — фотики в целом очень дорогие, а полароиды в их селе вообще невозможно было нигде приобрести. Это нужно было выезжать в город и долго ходить по самым разным магазинам, чтобы найти именно его, и он должен стоить очень и очень много. Рома все это прекрасно понимал еще тогда, когда Антон предложил сыграть на него и потом выиграл, но никаких сожалений не испытывал. Это Тоха был человеком творческим, и ему полароид как раз-таки мог пригодиться по прямому своему назначению, а для Ромы это была просто интересная штука, которую можно обменять на что-то более ценное.       Например, на вкладыш с тачкой, ага.       Чтобы занять себя хоть чем-то, Пятифанов достает из рюкзака учебник, открывая его ровно на середине. Там, меж зажатых страниц, был маленький квадратик полароида.       «Скоро приду» — на белом обороте выведено аккуратным почерком. И рядом маленькое сердечко.       Внутри сразу стало тепло и трепетно волнительно.       Рома берет в руки полароид, переворачивая его. Бяша рядом мгновенно встревожился, ожидая худшего, но на фотографии оказывается пушистенький пухлый заяц, глядящий прямо на него. Зверек сидел посреди заснеженной поляны, напушившись от холода, и его темные глазки-бусинки блестели от сработавшей вспышки.       Мальчик не может не улыбнуться, чувствуя, как лицо побагровело, и настроение вмиг становится настолько хорошим, что он перестает слышать чужие перешептывания и будто бы забывает, что что-то очевидно нехорошее произошло тогда, в коридоре. Антон ведь ему зайчика сфотографировал. И в книгу вложил. И пообещал скоро прийти.       Как же это чудесно. — Что у тебя? — спрашивает Бяша сипло, и на это Рома разворачивает фотографию изображением зайчика к нему, без слов отвечая. Несколько секунд Игорь просто рассматривает фото, словно меньше всего ожидая увидеть именно это, и потом переводит взгляд на друга. — Это что? — Тоша передал, — пояснил Рома счастливо.       Настроение его Бяша не поддержал. — Мне Антон тоже передал кое-что, — сухо прокомментировал он, затем глянув в сторону галдящих одноклассников. — И всей школе тоже. И это полный пиздец. — Ай, — отмахнулся Рома, не желая расставаться с ощущением теплящейся в груди нежности. — Херня это все.

***

      Выводили всех из кабинетов по очереди, чтобы не создавать толкучку. На первом этаже уже было несколько милиционеров, опрашивающих охранника и вахтершу, и там так же одевались дети из параллельного класса. Рома вообще не обращает внимания на школьников, надевающих свои куртки и шапки, однако останавливается, когда Бяша с совершенно нечитаемым выражением лица уставился на истерично рыдающую девочку, одноклассник которой очень настойчиво пытался ей что-то показать.       Пятифан окидывает ее взглядом, мигом узнавая в ней младшую сестру Влада. Она была их ровесницей и, в общем-то, он ее видел именно рядом с Владом лишь несколько раз, когда он забирал своих младших со школы и просил других подождать, пока он отведет их домой и вернется.       Девочка, как и сам Влад, была высокой и худой — одежда, потрепанная и явно с чужого плеча, висела на ней мешком. Колготки в затяжках обтягивали острые коленки и волосы — черные и гладкие, как у старшего брата, но и в пример не такие хорошие и блестящие, как у Полины, были завязаны в небрежный хвост. За ней и ее внешним видом, как Рома помнил, Владик как мог старался смотреть, чтобы девочка выросла с хоть немного привитым чувством девчачьего стиля. Получалось это не всегда хорошо, особенно с учетом того, что и сам Влад, и его кенты вообще не ебали, что там у девчонок за критерии внешности для такого возраста, а к своим вкусам ее приучать не решались.       Рома так же помнил, что раньше Влад часто брал ее с собой, чтобы показать разным пацанам и внятно объяснить, сколько этой девочке лет и что будет, если к ней хоть кто-то подкатит. Если бы не это, то Рома бы и не был в курсе, как вообще она выглядит. — Анюта, — подтверждает Бяша на выдохе. — Блять, какой это пиздец, просто мрак. Это… это, блять, нужно быть ебаным чудовищем, чтобы такую хуйню сотворить, Рома… — Да что такое?! — спрашивает уже слегка раздраженно Пятифан. Он и так успел сообразить, что Антон, походу, с этой шайкой сделал что-то, но всеобщее настроение его откровенно бесило, потому что совершенно не важно, что Антон там натворил. Это все совершенно заслуженно. И они поплатились за то, что хотели сделать. — Что сделано, то сделано. Нехер из этого трагедию делать, блять.       Бяша резко поворачивается к нему, глядя на него так пораженно и ошалело, точно вот-вот бы бросился с ним драться. — Рома, ты что, головой пизданулся?! — прикрикнул он. В гомоне чужих голосов и от шума громких завываний Анюты на него никто не обратил никакого внимания. — Это ненормально! Ты, блять… ты чего?! — Так, а ну-ка сюда! — доносится до ушей грозный голос одного из милиционеров, перехватившего одноклассника девочки за руку. — Отдавай все немедленно! Или в участке будешь сидеть, пока родители не заберут!       Мальчик мигом успокаивается, покорно передавая стопку полароидов. Девочке достаточно лишь на мгновение задержать на них взгляд, чтобы разреветься еще сильнее, едва не задыхаясь. — Это Владик! — закричала она, бросаясь на милиционера и крепко хватаясь обеими руками за его куртку. — Это мой Владик! Посмотрите, что… посмотрите… с ним сделали!..       Слезы катились по ее лицу градом, и голос срывался; худые ножки в потертых туфлях дрожали и в истерике она все пыталась хоть как-то растормошить милиционера, то тряся его за локоть, то тыча пальцем в полароиды. — Так, подожди, мы со всем разберемся, — попытался успокоить ее мужчина, стараясь перехватить девичьи руки. — Давай ты успокоишься и расскажешь все, что знаешь.       Анюта на секунду замолкает, словно действительно пытаясь успокоиться, но рыдания с новой силой вырываются из ее горла. Слюна капает с распухших губ, но девочка даже не пытается ее утереть. — Он ночевать не пришел домой! — ревет она раненым зверем. — Я звонила, думала он у Жени с Лешей остался и придет! Он нас в школу всегда сам отводил!..       Из соседнего коридора выпускают младшеклашек, чтобы и они пошли надевать куртки, и двое из них неожиданно кидаются к плачущей девочке. — Аня! Аня! — едва не верещит мальчик, цепляясь за ее кофту. — Мне показали! Там Влад! Там Влада!..       Второй мальчуган, так же пришедший с ним, тоже шмыгает носом, смотря на бьющуюся в истерике Аню.       Рома даже не вглядываясь понимает, что это тоже пиздюки Влада. И что они уже тоже увидели то, что так мусолила вся школа.       Бяша зажимает уши руками, отвернувшись и заспешив в гардеробную за верхней одеждой.       Мальчики выстаивают очередь и наконец берут верхнюю одежду и как раз в этот момент их окликает знакомый голос, а уже через секунду Полина — нарочито встревоженная и серьезная — подлетает сбоку, обдав их обоих приторно сладким ягодным запахом. — Ой, мальчики, это все просто ужас, — говорит она тихо, осматриваясь по сторонам. — Такое происходит, что и подумать нельзя было. Даже домой страшно одной идти…       Рома переводит на нее взгляд, краем глаза снова видя Анюту. Девочку усадили на лавочку и она, согнувшись вперед, утыкалась в собственные колени, все еще рыдая. Рядом теперь находились не только ее братья, но и сестричка, которая, как и старшие дети в их семье, уже тоже училась в средней школе. И которая тоже плакала, обнимая Анюту поперек тела. Обе девочки были взлохмаченными и носили наскоро и неумело поглаженную одежду, и тем сильнее на их фоне выделялась красивая свежая отдохнувшая Полина.       Перед ними на одно колено опустился милиционер, неумело стараясь привести хоть одного из детей в чувства. Хорошо, что хоть младшие еще в садике.       Пятифан обернулся, выискивая ребят из параллели, которые, вроде как, жили недалеко от Поли, а затем кивнул ей. — Я ща договорюсь, чтоб ты с девчонками пошла, так что не боись.       Он уже практически сделал шаг, но тут его перехватил за локоть Бяша, останавливая и не давая уйти. — Мы тебя проводим, на, — сказал он с легким нажимом, смотря при этом совсем не на Морозову, а в непонимающие глаза лучшего друга.       Рома на мгновение недоуменно замер, совершенно не понимая к чему все это и зачем, но под настойчивым взглядом сдался, наконец кивая. Полина тут же просветлела и улыбнулась ему одной из тех своих улыбок, ради которых он бы, наверное, удавился раньше, и которые теперь не вызывали в нем ничего, кроме неловкости.       Они собрались быстро и уже на морозном воздухе Рома вздохнул спокойно. На улице все еще было темно, но школьники, идущие толпами, весело обсуждающие инцидент и радующиеся отмененным занятиям, вызывали хоть какое-то чувство безопасности.       Перед школьным зданием стояло целых две милицейских машины и скорая с выключенными мигалками. Рома недоуменно выгнул бровь. — Ничесе пригнали. Кипиш-то какой из-за фоток, — присвистнул он, не обращая внимания на хмурый Бяшин взгляд.       Полина рядом вздохнула. — Это не из-за фотографий, — тихо произнесла она, поежившись. — Вы же слышали крик с первого этажа?       Рома с Бяшей переглянулись, давая друг другу понять, что не в курсе о первопричинах. — Ну да, а че там? — кивнул Ромка, придерживая школьные ворота чтобы девочка смогла пройти.       Морозова прикусила губу. — Девочки говорят, что в спортзале труп нашли, — сипло выдает она.       Слово «труп», произнесенное ее нежным тихим голосом режет по ушам, как будто для нее даже знать такие слова просто немыслимо, но как только Рома об этом думает, то сам себе удивляется. С чего бы это Поле не знать таких элементарных вещей как смерть и тела после нее? Скорее всего, в нем говорят еще не исчезнувшие прежние попытки ее идеализировать, при которых он не мог поставить ее рядом вообще ни с какими угодно плохими явлениями, будь то убийства, кровопролития или драки. Она в его глазах была в то время, наверное, чем-то вообще нечеловеческим — чем-то, что не может плохо пахнуть, материться, курить, подставлять кого-то, думать о гадких пошлых вещах.       И произносить слово «труп» без заикания и слез. — Да ну, на, — севшим голосом произносит Бяша. — Чей?       Полина пожимает плечами. — Вроде Жени Грибкова… Я не уверена, но Катя так говорила, — произнесла она, странно оглядываясь, словно выдавая тайну. — Там же на фотографиях этих вся их компания. — Блять, жесть, — произносит Бяша, вообще не стесняясь присутствия девочки. Лицо его ошалелое и мрачное, как будто он просто не мог поверить в такое. — Просто мрак полный. Я только одну видел фотку, но там и так понятно, что пиздец лютый. — Я тоже видела, — призналась Полина, тут же осекшись и глянув в сторону молчащего Ромы. На уроке после злополучной перемены по классу тут и там гуляли те фотки, которые самые шустрые одноклассники сумели скопом пособирать. Рома видел, что один раз и к Полине прилетело несколько квадратиков полароида; видел и то, как она их разглядывала круглыми синими глазами, не кривясь и не жмурясь, словно действительно хотела запомнить, что там было изображено. Потом, правда, заметив его взгляд, сразу же смутилась и передала фотки дальше. — Ну, как «видела»… так, взглянула мельком… страшно на это все смотреть. — Дело говоришь, — кивнул Бяша, шмыгнув носом. — Такого и врагу не пожелаешь, на.       Полинка какое-то время молчит, точно собираясь с силами, а потом, переведя взгляд на Рому, открывает рот, очевидно замявшись. — А ты, Рома, — начинает она тихо, будто сомневаясь, стоит ли об этом спрашивать, — вы же вроде бы общались… Так…       Но договорить он ей не дает, презрительно нахмурившись и раздраженно вздохнув. — Да какое там, — буркнул мальчик. — Все они уебки и заслужили то, что с ними сделали. С их помощью достаточно хуйни уже произошло, так что здесь теперь хотя бы спокойнее станет.       Бяша резко останавливается, глядя на него широко раскрытыми глазами, и Рома так же застывает на месте. Краем глаза, тем не менее, он улавливает то, как расслабилось лицо Полины, словно его слова ее успокоили, и девочка, робко улыбнувшись, кивает ему, так же останавливаясь посреди дороги. — Ну да, — соглашается она. — Я слышала, что они много плохих вещей сделали. Ну, то есть, плохая компания, прямо как банда уже. У нас все девочки говорят, что с ними нельзя связываться, а то мало ли… И, в принципе, что достойная девочка никогда даже на них не посмотрит, не то что дружбу водить или… ну, встречаться, отношения заводить.       Сразу вспомнились слова этих выродков в адрес Полины. Презрение и злость накатили с новой силой, перемешиваясь еще и с легким чувством стыда за то, что на выходных он так ей и не позвонил, чтобы предупредить и попросить не выходить из дома. Хвала небесам, Антон разобрался с ними раньше, чем они успели бы навредить еще хоть кому-то. — Да и… к дедушке соседка приходила, рассказывала, что к ним заходила девушка одного из них. Постарше которая, в колледже уже учится. Говорила, что ее беременную бросили, — поделилась она, и Рома сразу сообразил, что речь шла о Лизе, которую Андрей кинул. — Хорошие парни никогда бы так не поступили. — Поль, это херня, — выдает Рома, затем шагнув дальше, вынуждая и ее, и Бяшу продолжить путь. — Они в соседнем селе спалили дом с мужиком внутри. Это нелюди и нехуй их жалеть. Получили ровно то, что заслуживали. — Кошмар! — охнула она. — Действительно ужас! Это же самые настоящие преступники, даже не просто хулиганы. И не страшно тебе было с ними общаться?       На этот вопрос Рома едва не смущается, но мгновенно находится с ответом. — Да именно из-за того, какие они отбитые, мы и перестали общаться, — говорит мальчик, ловя на себе посветлевший взгляд девочки. — И до этого было видно, что они ебнутые, но все совсем плохо стало потом. Было уже такое, что Леша чуть не убил какого-то парня, когда они поссорились. Булыжником голову чуть не размозжил.       Не смотря на то, какую тему они обсуждали, Полина словно бы расцветала, получая поддержку собственной точки зрения именно от Пятифанова. Бяша же, напротив, окончательно притих, не решаясь вмешаться. — Тогда, наверное, действительно хорошо, что все так закончилось. Карма настигла их, вот все и разрешилось именно таким способом, — заключила она. — Возможно, наткнулись на какую-то другую банду и случилась стычка, вот их и нашел кто-то… - …в тысячу раз хуже, — просипел Бяша, обращая на себя внимание и Ромы, и Полины. — И он был в школе. А сейчас на свободе гуляет, на. Потом пойдет и еще кого-нибудь захуярит.       Полина непонимающе изогнула тонкие брови. Рома нахмурился. — Такое только с плохими людьми бывает, — возразила она. — Никто не будет так издеваться над хорошими людьми.       Неожиданно лицо Бяши искажается почти злостью, и прежде чем Рома успевает сказать хоть что-то, тот задает вполне резонный вопрос: — А Антон плохой был что ли? А Оля? Никита, Вова, Сеня? — перечисляет мальчик, глядя на присутствующих почти с надеждой, что этого окажется достаточно, чтобы достучаться до них. — Другие дети? — Игорь, ты же понимаешь, что это совсем другое, — мягко попыталась объяснить Полина. — В селе маньяк. Мне тоже очень жаль, что с ними такое случилось. Никто из них такого не заслуживал. — Бяш, не надо этой хуйни, — говорит уже Рома, для убедительности мотнув головой. — Сам знаешь, что этих не просто так порешали. А с остальными… другое случилось. — Да… — протянула уже грустно Полинка, тяжело вздохнув. — До сих пор помню, как все переполошились, когда сестра Тоши пропала. А потом и он сам. Все еще не могу поверить, что это взаправду все…       Она переводит взгляд на Рому, будто желая проверить, не задели ли его ее слова, но Рома был совершенно спокоен. Он прекрасно понимал, что должен до сих пор выражать скорбь об ушедшем друге, но, зная, что Антон вернулся и сейчас, возможно, ждет его, не мог не обрадоваться.       Его Антон с ним. Вернулся именно к нему. И сделал такое, чтобы просто заступиться. И каким бы Рома не пытался выставить себя сильным и самодостаточным, было до безобразия приятно осознавать, что весь этот пиздец был сделан для и ради него.       Понимать, что Антон «наказал» их за то, как они с ним обошлись, было потрясающе. И если до этого он в Антона был по-наивному влюблен, то сейчас он его обожал всем своим естеством. — Да, понимаю, — вдруг произносит Бяша тихо. — Не верю, что это реально происходит. Не хочу верить.       Они идут еще где-то с пару минут, прежде чем Полина останавливается. Рома замечает это с небольшим опозданием, потом осознав, что они уже подошли к ее дому. Да и, если честно, вряд ли бы заметил, если бы Полина не заговорила, обратившись к Бяше. — Все хорошо? — уточняет она встревоженно. — Ты какой-то бледный. Тебе нехорошо?       И правда: Бяша выглядел плохо. Рома смотрел на его хмурое серое лицо, выражающее некое недоверие и настороженность, но просто не мог соотнести нынешнее его состояние с только что случившимся диалогом. Для самого Ромы все было предельно справедливо и адекватно: шайка Жени хотела сделать с ним… что-то, и они за это поплатились.       Надо будет обязательно отблагодарить Антона за это. Боже, поскорее бы вернуться домой, и если Антон там, то у них есть целый день, чтобы провести вместе и…       И все такое. Ах. — Вспоминаю весь этот пиздец, на, — отмахнулся Бяша. — Вот и хуевит.       Полина понимающе кивает, но уже спустя секунду словно расцветает, глянув на свой дом, а затем повернувшись лицом к Роме. Она поправляет блестящие темные волосы, после чего робко прячет руки за спиной, почти кокетливо склонив голову набок. — Может, зайдем ко мне? Раз уж уроки отменили, можно было бы посидеть у меня. Дедушке знакомый привез из города кассеты!.. Можем вместе посмотреть!.. — предлагает она восторженно.       Но, вопреки всему, Рома совершенно ее идею не поддерживает, отрицательно качнув головой. — Ай, не, — отмахнулся он. — Мы с Бяшей ко мне пойдем.       Полина застыла, вообще не ожидая такого ответа. Замешательство ярко отразилось на ее лице, а потом она снова расцвела, словно поняв, из-за чего такое может быть. — Господи, точно! Я же забыла, что у тебя девочка есть, — попыталась она улыбнуться. — Давай ты ей позвонишь от меня и она тоже придет? Как раз мы все познакомимся! — Да не надо, — снова отказался Рома. — Ну, давайте тогда хоть немного у меня посидим. У меня дома чай новый, конфеты шоколадные… — Да нет, Поль, — опять качнул головой Пятифан. — Что мы у тебя делать будем? — На самом деле, я просто хотела бы все это обсудить, — предприняла она еще одну попытку, звуча все еще ласково, но уже не так тепло. — Все-таки это ужасно, и я переживаю, так что… — Да забей, — посоветовал Рома легко. — Все уже закончилось, так что ничего плохого не случится. Все заебись будет.       Бяша уставился на него откровенно непонимающе. Улыбка с лица девочки полностью сошла; ее лицо исказила эмоция, какую до этого Рома конкретно на ее лице никогда не видел. — Я могу сыграть что-нибудь, — предложила Полина странным голосом. — Вырезки посмотрим. У меня еще журналы из города есть, и там много интересного.       Рома опять отказывается. — У меня еще кошка живет. Покажу ее, она хорошая, — говорит школьница, с каждым произнесенным словом хмурясь все сильнее. — И… и мюзиклы на кассетах. И музыку у меня можно послушать. А, хочешь, фотоальбом покажу. Там столько фотографий. В том числе и наши, школьные. — Ром, — вмешивается уже Бяша. — Ну чего ты, на? Давай зайдем. — Да, блять, если хочешь — сам иди, потом просто ко мне пригоняй, — без тени злости или недовольства выдает Пятифан. — Мне-то что тут делать? — А мне без тебя что у Поли делать, на? — Не знаю. Что хочешь, — пожал мальчик плечами.       Бяша удивленно вскинул брови. Поля, напротив, выглядела уже откровенно недовольной. — Это из-за твоей девочки? — уточняет она осторожно, но с нажимом. — Она не разрешает? — Нет же, — тянет Рома, едва сдерживаясь, чтобы не цокнуть языком. Господи, до чего прилипчивая. — Вообще не в этом дело.       Хотя, по правде говоря, гулять с Полиной и тем более ходить к ней в гости, когда у него уже есть Антон, для него кажется непозволительным. Даже больше: в принципе дружить с девочками, когда у него есть любимый мальчик, кажется неправильным.       На других мальчиков, однако, это правило не распространяется. — А в чем тогда? — настаивает на своем Полина. — Да блин, Поль, серьезно, — вздохнул Рома, стараясь не пересекаться с ней взглядом. — Домой просто хочу. Выходные были тяжелые пиздец, я устал и ничего не хочу, понимаешь? — А что ты на выходных делал? — тверже задает она, кажется, даже задышав чаще. — С девочкой своей гулял? — Нет же! Вообще не в девочке дело! — Так, а в чем тогда? — Я просто не хочу!       Ее лицо сначала бледнеет, а потом краснеет, точно услышанное ее ужасно оскорбило. Она делает глубокий вдох, на пару мгновений показавшись совсем разозленной и уязвленной, а потом старается взглянуть на него так же мягко и ласково, как в начале разговора. — Почему? — задает она, кажется, наиболее интересующий ее вопрос. И Роме по-хорошему было бы ответить ей честно: что у него планы пиздец и в них не входят гулянки с одноклассницами, но вместо этого он пожимает плечами, даже не глядя в ее сторону. — Да не хочу я к тебе домой, Полина, — отвечает он, наконец, разворачиваясь. — В другой раз, ладно? Я пошел.       Он не замечает, как она в удивлении открывает рот, и так же не обращает внимания на то, как Бяша пораженно глядит в его сторону. Он слышит, как мальчик что-то говорит Полине, кажется, извиняясь и прощаясь, а потом до ушей доносятся чужие торопливые шаги. Он сразу догадывается, что это именно Бяша, а не Полина решила настоять на своем и напроситься к нему в гости — боже, было бы ужасно неловко, если бы девочка в самом деле пошла следом за ним.       Еще более неловко было бы только в том случае, если бы об этом узнал Антон.       Особенно после того, что Антон для него сделал. — Блять, Ромыч, это че за пиздец вообще щас был, на?! — догнав друга, сразу выпаливает Бяша. — Это че за хуйня?! Ты чего?! — Не, Бяш, серьезно, — медленно повернув голову к другу, начинает Рома. — А хули мне делать у нее? — Бля, она же хотела, чтобы мы к ней зашли! Уговаривала! Тебя! — А мне теперь ко всем пиздовать, кто просить будет или что?       Бяша очень напряженно выдыхает. — Поля разозлилась, — спокойнее оповестил он. — Серьезно, я никогда ее такой злющей не видел, на.       Будто Рому это ебать должно. — И что мне с этим сделать? — хмыкнул школьник, даже не обернувшись.       Бяша снова тяжело вздыхает, но больше эту тему не поднимает, понимая, что сейчас он ответов никаких от Ромы не добьется. Более того, ему самому хотелось поспрашивать о более важных вещах, так что Полины злость и попытки Ромку к себе в гости затянуть его самого перестали интересовать. — Блять, Ром, но если серьезно, — начинает вкрадчиво мальчик, оглядевшись, чтобы убедиться, что рядом никого нет. — Ты ж понимаешь, что весь этот пиздец Антон сделал? — Да, — кивает Рома, чувствуя, как уголки губ тянутся вверх.       Заступился. Не дал в обиду. — И тебе как, нормально? — задает другой вопрос Бяша.       Наказал. Заставил ответить за все. — Ага. — Блять, постой!       Рома слушается, разворачиваясь к Бяше как раз в тот момент, когда тот поворачивает к нему полароид. Пятифанов не особо хотел разглядывать, что там было, и вообще предполагал, что там только трупы или что угодно подобного рода, но на блестящей фотобумаге был запечатлен Леша.       Раздетый, заплаканный, перепачканный в кровь. — Посмотри! Посмотри, что твой Антон, блять, сделал! — шипит Бяша, практически пихая полароид другу в лицо. — Ты же помнишь Лешу?! ЧТО нужно сделать, чтобы он так выглядел! Просто, блять, подумай, какой пиздец там происходил! Он же просто запытал их всех до смерти или… я, блять, даже думать не хочу, что там происходило! — А было бы охуенно хорошо, если бы они меня захуярили?! — убрал от себя руку друга Рома. — Или если бы они пришли потом к тебе и с тобой что-то сделали?! — Да не сделали бы они ничего и ты знаешь это! — Охуеть! То-то они нихуя себе какие положительные ребята. Пришли бы, наверное, прощения просить и позвали бы снеговиков лепить, да?! — Рома, блять, ты вообще ничего не понимаешь?! — уже прикрикнул Бяша, выглядя, тем не менее, не разозленным, а именно пораженным. — У нормального человека не будет в голове такой хуйни, чтобы сделать такое!.. Он запытал их, хуй знает, что там творилось, а потом еще и фотки по всей школе раскидал, чтобы даже после смерти унизить. А нихуя, что у Влада шесть мелких в этой же школе?! Анюту ты уже видел сегодня. А прикинь, как младшим охуенно?! А родителям?! Им как теперь жить, ответь мне!       Пятифан злится, но в какой-то степени начинает понимать и причину гнева Бяши. Да, наверное, с фотографиями Тоша действительно переборщил, потому что это бьет и по репутации родни всех погибших, но ему-то откуда было знать, что у того же Влада настолько дохуя братьев и сестер? Да и разве это преуменьшает тот факт, что он точно такой же больной уебок, как Женя или Леша?       Они все собирались убить его. А если и не убить, то позволить это сделать Леше с Женей и молчать об этом. И для них это было совершенно нормально.       Так почему ему должно быть хоть кого-то из них жалко? — Ну не знал Антон, что у него мелкие в школе нашей, — попытался оправдать своего мальчика Рома. — И никого это ебать не должно. — Что значит «ебать не должно», Ром?! — еще более ошалело переспрашивает Бяша. — По-твоему, охуенно нормально убивать, посмертно унижать, а потом еще и в школу труп подкидывать?! Тебе как вообще, нормально?! — Да, блять, мне нормально! — взмахнул руками Пятифан, уже откровенно злясь. — Они получили ровно то, чего заслуживали! Если бы Антон это не сделал, то они бы потом пришли и захуярили меня, тебя, а потом еще кого-нибудь, и было бы у них все охуенно! — А потом мы с тобой поссоримся и Антон захуярит и меня, да?! — надавил Бяша, и уже после этого Рома вздохнул, неожиданно для себя успокаиваясь. — Да не сделает с тобой Антон ничего, Бяш. Хуйни уже не неси, — спокойнее говорит он, разворачиваясь. — Говоришь так, будто он совсем ебанутый какой-то. — Будто это не правда, — буркнул Игорь. — Ой, блять.       Разговор в итоге было негласно решено замять, потому что взгляды их на эту ситуацию очень разнились. В одной стороны, Рома действительно понимал, почему Бяша такой встревоженный — это действительно кажется очень жестокой штукой, и, на самом деле, сам Рома бы такого сделать никогда бы не смог, но с другой же стороны… Антон именно защитить его пытался. Заступился, наказал, дал понять, что Рома под его защитой. И Рома не мог этому не радоваться, потому что это значило, что Антону он действительно небезразличен и его беспокоит его благополучие.       Антон не даст никому его обидеть. И ему плевать, насколько сильным может быть обидчик — он сейчас сильнее любого старшеклассника или даже взрослого. И не одного, а, как оказалось, целой компании.       Банды, блять.       До дома Ромы они шли в полном молчании. Пятифан старался не поворачиваться в сторону соседского дома, чтобы не вспоминать то ночное происшествие, но краем глаза он все равно зацепил выглядящий гораздо лучше забор. Семейство уже приходит в себя, старается привести в порядок свой участок, но для него было совершенно очевидно, что эта зима для них будет самой тяжелой.       Дома тихо и непривычно темно; только-только начало светать, потому что было еще совсем рано, и из-за этого все ощущалось максимально странно и непривычно. Ну, наверное, это из-за того, что по будням в это время они еще в школе, а на выходных так рано нет причин вставать, так что… — Пойдем в комнату, — зачем-то говорит Рома, хотя Бяша и так в курсе, где они будут проводить время. Как полностью рассветет, можно будет пойти на улицу и погулять там. Вроде как погода сегодня должна быть хорошая.       Пятифанов быстро снимает с себя куртку и обувь, пока Бяша борется с неожиданно заевшей молнией, и первым проходит в комнату. Только переступив порог, он почувствовал себя странно, ощущая знакомую легкость и пустоту в голове. Звуков словно разом поуменьшилось, а мир за оконным стеклом будто перестал существовать. Нежный трепет прорезал грудную клетку, подкидывая в голову волнующую догадку о том, с чем связано такое самоощущение.       Тут кто-то есть.       Рома тихо шагает дальше в комнату, вслушиваясь. Если бы это был Антон, то он бы ждал его на кровати или где-нибудь в тени углов комнаты, ну или поджидал бы прямо на подоконнике, если уж на то пошло. Но никого не было видно, поэтому стало очевидно, что это немного иной случай.       Взгляд опускается на кровать. Точнее, на чернеющую пустоту в зазоре между ней и полом. — Эй, — тихо зовет Рома, не в силах сдержать улыбку. Он опускается на колено рядом с кроватью, а затем кладет ладонь на пол совсем рядом с темнотой. — Ты здесь?       Покрывало, накрывающее кровать, свисало почти до пола, не позволяя разглядеть черноту полностью, но, как ему показалось, оно шелохнулось. Затем до ушей донесся скрежет острых зубов, а еще секундой позднее застучали звериные когти по деревянному полу. Рома пододвигает ладонь ближе, надеясь на прикосновение, и как только ему кажется, что он ощущает приближение чужой большой руки-лапы, в коридоре слышатся шаги.       Зайчик так и не решается вытянуть руку и дотронуться до мальчика, и Рома разочарованно вздыхает, но не ругает Бяшу — радость от присутствия Зайчика перекрывала негативные эмоции, и он не мог не думать о том, что совсем скоро, с наступлением темноты, они смогут вдоволь наобниматься и наговориться. Ему обязательно нужно будет его отблагодарить и пожалеть, и… и он точно должен быть с ним особенно нежным и ласковым сегодня.       После всего, что он ради него сотворил, Роме и умереть мало будет, чтобы показать, насколько сильно он его обожает. — Ром, ты че, на? — застывает в дверях Бяша, не ожидавший увидеть друга в таком странном положении. — Ебнулся что ли?       Рома смущенно хихикнул, сам от себя такой реакции не ожидая, и наконец-то встал, все еще не отводя взгляда от щели между полом и кроватью. — Ты только туда не смотри, ладно? — говорит он тихо. Бяша недоуменно глядит на него, а потом медленно опускает взгляд туда, куда смотрел и сам Рома. — Там… ну, там Зайчик. — Че? — Бяша недоуменно моргает, совершенно не понимая о чем и о ком речь, а затем раздосадовано чертыхается. — Блять, пацаны, давайте только без таких прозвищ при мне.       Рома удивленно повернулся на него, а затем едва не засмеялся, увидев его скривившееся лицо. Возможно, еще с утра хоть какое-то недовольство лучшего друга на такую тему Рому бы и устыдило, но сейчас он был так рад, что это буквально не могло омрачить ничего — скорее наоборот, чужая неловкость его почти что смешила. — Это не прозвище, — усмехнулся он, вставая на ноги и отряхивая колени, на которые прилипло несколько крошек, — это… ну…       Он застопорился с уточнение, даже не зная как правильно все это выразить, и в конце концов решил, что это, наверное, и не нужно. — Забей, короче, — махнул он рукой, усаживаясь на кровать.       Бяша, тем не менее, предпочел сесть не рядом, а на стул, перед этим предусмотрительно придвинув его поближе к двери. В свете лампочки, свисающей с потолка, его волосы кажутся очень странными, словно покрытыми вкраплениями седины, но Рома, едва подумав об этом, отметает такую мысль. Мама говорила, что возраст появления седины передается по наследству, а Бяшина мамка, не смотря на то, что была нервная пиздец, вообще никак не выглядела седой. — А чего… а чего Антоха не выходит-то? — осторожно уточнил он, наклоняя голову и осторожно вглядываясь в подкроватную темноту.       Рома качает головой. ему бы, конечно, тоже хотелось, чтобы тот вышел, но интуиция подсказывала, что Зайчик не согласится — застесняется или побоится испугать. И, вообще-то, в этом был резон, потому что даже если сам Рома был сейчас готов его едва не зацеловать, то от Бяши такой лояльности ждать не стоило — он точно испугается и Пятифан даже не пытался питать на этот счет радужных иллюзий. — Ему хуево сейчас, — поясняет он, задумчиво поглаживая плед рядом с собой, как будто таким образом был готов передать касание Антону. — Бывают дни плохие, так что он сейчас отдыхает. — А че под кроватью-то? — недоумевал Бяша.       Рома пожал плечами. — Там темно и тепло, нравится так, наверное, — предполагает он, нагибаясь и просовывая в темноту руку, ощущая кончиками пальцев острые усы и мокрый широкий нос, обдавший ладонь теплым дыханием. — Как получше станет — выйдет, но сейчас пусть отдыхает.       Бяша странно косится на него, но ничего больше не говорит. Было очевидно, что новые странности Петрова не вызывают в нем доверия, но и хоть как-то упрекать его или тем более поднимать тему убитых он точно не решится. Это, конечно, не очень хорошо для внутренних взаимоотношений в их команде, но выбирать пока что не приходится. Особенно с учетом того, что Рома и сам знает очень и очень мало.       На улице раздался отдаленный грохот, и Игорь, вздрогну, нахмурился. — Бля, пипец у твоих соседей жесть, на, — сказал он тихо. — Ты мне когда про эту хуйню рассказал, я вообще и подумать не мог, что там такая пизда. — Ага, — согласился Рома, мотнув ногой. — Я и сам когда мы проходили смотреть не мог. Хер знает как после такой хуйни дальше жить. Хорошо хоть потеплеет скоро. Если б такая хуйня в морозы ебанула, то хоть умирай.       Бяша на секунду поджал губы, видимо, ощутив неприязнь к страшному слову. — Мамка ж в сельсовет ходила. Там деньги для них собирают, чтоб хоть дом восстановить и еще какую животину прикупить, — сказал он. — Только хер знает, сколько это все собираться будет и куда вообще тогда бюджет для многодетных делся, на. — Ой, бля, а ты не знаешь, — фыркнул Рома. — Разворовали! Союз развалили и начали себе в карманы пихать все, что не приколочено. Батя так и говорит — сейчас все деньги будут только в Москву и плыть, а на регионы положат огромный жирный хуй. — И не говори, на, — поддакнул Бяша, облокачиваясь на спинку стула. — Мало разрухи, так теперь еще и в столицу все как умалишенные ломанутся, на, и места все хорошие позанимают. Куда вообще податься можно будет?       Он хочет сказать еще что-то, но неожиданно застывает с открытым ртом; глаза его расширяются и он сипло выдыхает, с ужасом пялясь в район Роминых ног, и Пятифан понимает, в чем дело, только спустя мгновение, когда ощущает, как длинные когтистые пальцы ненавязчиво трогают его пятку и поднимаются касаниями выше, пытаясь залезть под край носка и снять его. Ребячливость и игривость этого жеста его смешит и он, наклонившись, мягко шлепает по крючковатой звериной лапище, настойчиво отгоняя ее от своей ноги притворно-строгим жестом, каким обычно матери отпихивают детей от вазы с печеньем, ссылаясь на скорый ужин. — Ну и что это ты делаешь? — шутливо ругается он, запихивая чужую руку обратно под кровать. — Нахуй оно надо тебе? Носить же не будешь.       Из-под кровати раздается смешливое звериное фырканье, а затем Зайчик осторожно щипает Ромку за запястье, словно ненавязчиво пытаясь утянуть к себе вниз.       Ножки стула противно скрипят по полу и Рома поднимает недоуменный взгляд, сразу же находя совершенно белое лицо Бяши, который, видимо, буквально сорвался с места, едва не перевернув мебель на своем пути, и сейчас стоял в дверном проеме, словно готовый в любой момент убежать куда подальше. Он во все глаза смотрел на щель между кроватью и полом, где четко угадывались очертания звериной руки, плотно обхватывающей Ромину ладонь мягким нуждающимся жестом. — Ты чего? — спрашивает Рома, хоть и понимая причину, но все равно не желая признавать, что все может быть так же плохо, как выглядит. С Бяши ж станется снова начать нести бред про чертей и демонов каких. — Блять, а мы… мы… это, — лепечет Бяша, едва подбирая слова, — может, покурить пойдем?..       Рома стопорится. Перепуганный взгляд лучшего друга всего на мгновение совершенно неожиданно его раздражает, как если бы Бяша вдруг начал истерить из-за совершенно пустякового дела — как тогда, когда он говорил, что Антон поступил ужасно с парнями, которые были готовы Рому замучить и убить не смотря на то, что он ничего плохого лично им не сделал. Злость эта, правда, отступила так же, как и появилась — словно волна вернулась с берега обратно в море — и мальчик кивнул, легко соглашаясь и на последок легонько поглаживая Зверя по пушистой морде. Он бы мог взбрыкнуть и сказать, что если уж они и будут говорить, то только здесь, но и внутреннее чутье, и опыт многолетней дружбы подсказывали, что лучше от этого никому не будет, потому что Бяше нужно время. Время и безопасное место, которое он выберет сам и в котором сможет обдумать все без давления Антона, который сейчас находится в не совсем привычной им всем форме.       Рома поднялся на ноги и Зайчик не удерживал его, хоть и до конца не убирал ладонь, продлевая приятное касание.       Они выходят в коридор, правда, в дверях Рома замирает, напоследок глянув на пол возле кровати, точно Зайчик мог бы вытянуть свои руки и попытаться в этот же момент выбраться, чтобы затем броситься к нему с объятиями, но все было тихо, будто никого там и не было. Мальчик внутренне обещает себе не задерживаться, чтобы поскорее к нему вернуться и снова потрогать, погладить по когтистой руке или пушистой морде, а затем наконец-то следует за Бяшей, неспешно обуваясь и надевая куртку.       Уже застегнув молнию на куртке, Рома переводит взгляд на нервно подергивающего бегунок Бяшу. В мутно-желтом свете его лицо особенно бледное, даже бледнее, чем после всей этой хуйни с полароидами, и, блять, Рома так же осознает, что ему вовсе не показалось, что у друга проявилась седина.       Несколько тоненьких серо-белых прядок ярко выделялись среди темных волос. Блять.       Бяша седеет. Ахуеть.       Они выходят из дома молча — Рома не решается заговорить об обнаруженной неожиданности, — и так же молча проходят за дом. В таком же напряженном молчании они курят; Бяша, что вполне очевидно, думает о своем, а Рома в утреннем зимнем полумраке пытается разглядеть седину, так неказисто выглядящую на нем, еще совсем пиздюке Бяше.       Это, получается, его настолько сильно вся эта хуйня пугает, что он прям седеть стал? Ну, может, полароидов так испугался? Блять, а вообще, как быстро вся эта хуйня происходит? В один момент или постепенно? Типа… сегодня тут и там по прядке, завтра еще немного, и такими темпами через месяцок-другой уже прям скандинавский блонд во всей красе?       На улице все еще темно и холодно. Мороз грызется, однако сегодняшнее утро ощущается хорошо. Сонно, разбито, но так, будто уже днем все определенно станет хорошо и придет в полную норму, а завтра солнце подтопит весь снег и наконец-то будет видно промерзшую за зиму землю. Разумеется, чувство у Ромы такое было только от осознания, что с наступлением темноты выйдет Зайчик и они смогут провести время вместе, и, сука, не было буквально ничего, что он бы ждал с таким же трепетом и жаром.       Они курят одну на двоих, и первое время никто из них не разговаривает. Из-за мороза хотелось поскорее вернуться в теплый дом, чтобы отогреть ледяные руки и согреться самому, поэтому сам Рома не подкидывал тем для разговора. Однако вскоре Бяша заговорил, глядя куда-то вдаль, будто старательно избегая чужого взгляда. — И… давно у тебя так? — интересуется он едва слышно, почти шепча, будто боясь, что чудовище из-под кровати могло его услышать.       Рома сначала даже не понимает, о чем речь, а потом, сообразив, зябко пожимает плечами. — Да почти с самого начала, как он ко мне вернулся, — отвечает Пятифан так буднично, будто делился новостями о погоде.       Бяша все еще глядит перед собой, почти не моргая. — А… а что он делает? — задает другой вопрос мальчик. — Отдыхает тут типа. Здесь же тепло. Ему как лучше становится, он возвращается уже обычный и потом все заебись, — поясняет Рома.       Ответом на это послужило протяжное «угу», звучащее откровенно недоуменно. Бяша перестает брать сигарету из рук друга, пряча собственные ладони в карманы куртки, и отрицательно мотает головой из стороны в сторону, когда Рома поворачивается к нему лицом и безмолвно спрашивает, будет ли он еще курить.       Окей. Ему же больше. — Это просто пиздец, Рома, — собравшись с силами, выдавливает из себя Бяша. — Я про бабаек под кроватью только в страшилках слышал, на. Тебя ваще ничего не смущает?       На это Пятифан уж совсем легко пожимает плечами, словно уже давно был морально готов к такому разговору. На самом деле, нет — он это даже в голове не прокручивал, как-то не думая, что ему придется Бяшу с Зайчиком знакомить, — и он искренне не знал, что ему нужно сказать Бяше, чтобы тот проникся доверием к огромному монструозному зайцу. — Да блин, Бях, — на выдохе возразил Рома тише, чем до этого. — Тохе хуево. Такое бывает. Но он ничего плохого не делает, просто у меня отсиживается. Фыркает иногда разве что. И усами щекочет.       Бяша пораженно моргает, наконец, поворачиваясь лицом к лучшему другу. Взгляд его теперь осмысленный, но неприятно пораженный, и он одним этим своим видом будто кричал ему, что все происходящее — ненормально. — Ты с чего вообще взял, что это Антон? — задал самый интересующий его вопрос мальчик. — Это буквально какая-то хуйня из кошмаров, на. — Все, хорош, — затянувшись последний раз, заявил Рома, более не желая это обсуждать. — Ты мне и с обычным Тохой мозги ебал, что я шизоид и сам себе этой хуйни напридумывал. Сейчас не придумал, но это уже не Антон, а бабай. Бяш, че за хуйня?       Мальчик на это почти куксится, обиженно уставившись на Пятифана, но ничего не говорит, и его лицо очень быстро смягчается. Он выглядит обеспокоенно и грустно, и этот его вид так же смахивает с Ромы зачатки злости — он был готов до последнего стоять на своем, доказывая, что это его Антон и он совсем не плохой, — вынуждая протяжно выдохнуть.       Ему не стоит на него злиться. Это действительно сюрреалистичный пиздец.       Телефонная трель вырывает Рому из мыслей и он, быстро потушив сигарету о подошву собственного ботинка, поспешил внутрь. Он предполагал, что звонить может мама с работы, которую оповестили о том, что произошло в школе и что Рому, как и других детей, отпустили домой. Бяша тоже последовал за ним, с опаской косясь на дверь в комнату друга, словно ожидая, что сейчас оттуда вылетит разгневанный Зайчик, схватит его за руки и начнет бить им о все стены и ближайшие предметы до тех пор, пока начисто не оторвет все конечности.       Рома вздрогнул, поражаясь собственным мыслям. Наверное, это убийство парней на него так повлияло — как иначе объяснить настолько жуткую фантазию, он не знал.       Он торопливо снял телефонную трубку, но еще даже не успел поднести ее к уху, когда на весь коридор раздалось истеричное «Где Игорь?!». Мальчики сконфуженно переглянулись — голос у Бяшиной мамки в таком состоянии походил на писк комара, летающего рядом с микрофоном, и любой, кто хоть раз это слушал, соглашался с тем, что женщина вполне может подрабатывать, распугивая собак своим ультразвуком. — И Вам здрасьте, — нарочито спокойно поздоровался Рома, впрочем, так и не решаясь поднести телефонную трубку ближе к уху. — Игорь у меня.       Бяшу по имени он уже давно не называл и теперь его звучание резануло по горлу. — Быстро чтоб домой шел, пока демонов на наловился! — провизжала женщина, кажется, прижимаясь ртом прямо к динамику. — Свят-свят-свят, не хватало еще сглаз чертявыми глазами твоими получить!       Рома выгнул бровь и глянул на друга. Внутри расплылось гаденькое желание творить плохие вещи. — Хорошо, что напомнили, я его как раз сейчас сглажу вместе с другими демонами, — противным голосом заверил он, выпучив глаза на Бяшу. — НЕ НАДО! — возопила телефонная трубка истошным голосом, после начав громко читать молитвы.       Бяша неодобрительно глянул на лучшего друга и вырвал телефон из его рук, поспешно завершая звонок. — Ну, пиздец, на, ты, Ромыч, подстава, — насупился он. — Мамка теперь меня опять заставит какую-нибудь хуйню от чертей твоих делать.       Рома хохотнул, приваливаясь к стене боком. — Глядишь, защищеннее будешь, — подал он плечами, затем уже серьезнее уточнив: — Пойдешь? — А хули еще делать-то. Она ж еще додуматься может ментов сюда вызвать или самой прийти, — буркнул мальчик, шмыгая носом и разворачиваясь к входной двери.       У самого порога он вдруг застопорился и обернулся. Лицо его из настороженного стало каким-то странно-взволнованным, словно он не мог решиться сказать или сделать что-то. Наконец он со вздохом полез в собственный карман и достал из него небольшой мешочек. — На, — сказал он очень тихо, протягивая мешочек Роме. — И не выкидывай.       И прежде, чем Пятифан успел хоть что-то уточнить, добавил: — Это от нечисти.       Рома, уже было протянувший руку, закатил глаза и не стал ничего брать. — Ты, Бях, совсем уже болячку мамки перенял? — посмеялся он. — От какой нечисти? Ты чего?       Игорь, побагровев от сравнения с матерью, было хотел взорваться, но вовремя спохватился. Взгляд его опасливо метнулся в коридор и он снова попытался протянуть другу мешочек, но тот опять его не принял, демонстративно засунув руки в карманы штанов. — От него, — одними губами произнес Бяша, заметно бледнея.       Рома качает головой и снисходительно улыбается. — Он не нечисть, — говорит мальчик, на секунду оборачиваясь к своей спальне.       Зайчик ожидаемо не выглядывает и ничего плохого не ощущается в принципе. Роме вдруг думается, что он уже хочет, чтобы Бяша со своим бредом поскорее пошел домой и оставил их наедине, потому что ему так сильно хочется искренне Антона поблагодарить. Ну, то есть, не так, наверное, как сам бы Антон хотел, учитывая его пубертатную натуру, но так, как сам Рома в теперешнем состоянии мог. — Тогда чего не берешь?       Рома не отвечает, лишь показательно закатив глаза. Когда-нибудь Бяша действительно превратится в мужскую версию своей мамки и будет, как и она, травить Рому своими кротовухами и посылать порчи на соседей, которые ему не нравятся до тех пор, пока окончательно не сойдет с ума и не уйдет жить в лес, ведомый чувством единения с природой.       Бяша ушел (нет, не в лес), зябко втягивая голову в плечи и шмыгая носом, и Рома, чисто из вежливости дождавшись, пока за другом закроется калитка, поспешил обратно в комнату. Лицо горело от предвкушения — наконец они одни! — и ему почему-то казалось, что, когда он придет, Зайчик уже сам выйдет и будет его ждать, чтобы вдоволь наговориться и наобниматься. Реальность, естественно, оказалась не такой радужной и Рома тихо вздохнул, отгоняя романтичный флюид — ему отчего-то было жутко стыдно осознавать, что с появлением в его жизни ответной влюбленности он стал каким-то одурманено-романтичным, постоянно ожидающим и надеющимся. Было это как-то… что ли унизительно, особенно с учетом того, что в Антон ему самом у казался в этом вопросе более спокойным и сдержанным, даже с учетом того, что первый их раз произошел изначально именно потому, что Антон, по его же словам, «так соскучился, то не сдержался».       Рома опустился на кровать, и глубоко вздохнул. — Ушел? — гулко спросили из-под кровати.       Огромные ладони вновь принялись теребить края носков, и на этот раз Пятифан решил поддаться, приподняв ноги и позволив стянуть их с себя. Все равно дома же. — Ага, — подтвердил он, заваливаясь на спину и устраиваясь поудобнее на кровати. После нервных выходных сегодняшний день казался просто сказкой. — А ты выходить не собираешься?       Зайчик помолчал несколько секунд. — Нет, — отозвался он. — Потом.       Рома озадаченно потянулся и свесил руку за край кровати в намекающем жесте, тут же почувствовав, как в нее тычется мокрый нос. Гладить его было смешно, и усы, хоть и были достаточно жесткими, приятно щекотали пальцы. Зайчик обнюхал его ладонь и поднырнул под нее, намекая на поглаживания. — «Потом» — это когда? — уточнил Пятифан, неотрывно наблюдая за россыпью трещин на побеленном потолке. — Ты не подумай, я тебе даже так рад, просто хотелось бы нормально поговорить.       Зверь фыркнул. — О чем? — ехидно уточнил он и по его тону было понятно, что он и так догадывался о причинах.       Рома вздохнул, не зная как бы так получше уточнить этот вопрос чтобы не смотрелось так, будто Антон какой-то ебнутый убийца и потрошитель. — Это же ты банду Жени захуярил?       Он устыдился такой формулировки сразу после того как ее применил, но забрать слова обратно не успел — Зайчик тихо посмеялся. — И да, и нет, — уклончиво ответил он. — Что это значит?       Рома перевернулся на живот, ощущая при этом нарастающий в груди восторг. Он и так, конечно, понимал, что сделал это именно Антон, но просто подозревать и действительно удостовериться — совершенно разные вещи.       Мальчик опустил вниз уже другую руку, давая Зайчику возможность обнюхать и ее. Чудище так и сделало, после этого любовно ткнувшись под пальцы, требуя поглаживаний, а после тихо затрепетал, получив приятные прикосновения. — Я убил только бритого, — тихо сказал он.       Рома непонимающе моргнул, а потом понял. — Лешу? — уточнил он, и, услышав утвердительный ответ, еще больше воодушевился: — А как?       Зайчик под кроватью фыркнул. — Антон расскажет подробнее, — ответил он насмешливо, явно повеселившись роминому любопытству.       Пальцы ласково прикусили — Рома ощутил острые зубы в несколько рядов — и мальчик неудовлетворенно вздохнул. — Бля, ладно, — сказал он, опуская голову на подушку. — Скажи хоть, когда вообще успел их выцепить.       Зайчик немного помолчал, словно не знал, стоит ли вообще говорить. — Когда за тобой бежали. Я наблюдал до этого, — наконец произнес он, осторожно обхватывая мальчишеское запястье своей огромной рукой. На мгновение Роме почему-то показалось, что сейчас его могут дернуть и утащить под кровать, чтобы… ну, чтобы сделать разные вещи, о которых Антон очень часто думает. — Ты все видел? — дрогнувшим голосом уточнил Рома. — Как я… ну, как я Женю пырнул?       Тот факт, что Антон мог воочию видеть то, как он убивает человека, вызывало в нем непонятное смятение, даже с учетом того, что сам он от факта мести малолетним ОПГшникам испытывал лишь восторг. — Да, — подтвердил Зверь. — Ты молодец.       Рома прикусил губу, вдруг чувствуя небывалое ранее желание заставить Антона вылезти из его укрытия и зацеловать, зажалеть и в принципе… ну, в принципе хоть как-то поласкаться, пока время и настроение есть. — Ты тоже, — он осторожно похлопал по пушистой морде, отгоняя наваждение, которое, при теперешней Антоновой форме, могло самому Роме выйти боком.       Зайчик довольно пофыркал, а затем чуть сильнее сжал Ромину ладонь. — Не боишься? — спросил он совсем тихо. — А должен? — с насмешкой уточнил Рома, будто и не было в смерти пяти человек ничего ужасного.       Рука его зарылась в пушистый мех на заячьей щеке и грубовато потеребила. Зайчик под кроватью заурчал, давая понять, что подобная ласка ему особенно нравится. — Я выйду, когда стемнеет, — почти проворковал он. — Пойдем на улицу. Повеселимся.       Рома хмыкнул, ощущая в этих словах определенный намек.

***

      Ближе к четырем на улице уже кромешная темнота. Уличные фонари уже давно зажглись, и в их свете крупные снежинки весело мерцали. Рома отворачивается от окна, затем зашторивая его, и глядит на кровать, точнее, в темноту под ней. — Выключить свет? — спрашивает мальчик, внутренне готовясь к отказу: еще слишком рано, пусть и темно. Обычно Зайчик в принципе выходил именно поздно, потому что в доме были еще и родители Ромы, так что нужно было осторожничать. Антон вроде говорил, что их в любом случае не будет слышно — на это уже влияют какие-то его способности, — но выходило так, что любые взаимодействия случались только ночью. Не вечером. — Да, — коротко бросает Зверь, и Рома, совершенно обрадованный, сразу же следует к выключателю. После быстрого щелчка комната погружается в темноту, а сам Пятифан точно млеет, уже представляя, как Зайчик появится рядом с ним и протянет к нему свои большие руки.       Он мог бы обнять, прижать к себе, потрепать за волосы или облизать лицо. Рома бы все позволил. Он еще и был бы не против ответить хоть чем-то, чтобы показать, насколько сильно обожает его и как чертовски благодарен за все, что он для него сделал.       Боже. Рома никогда бы и не подумал, что быть защищенным кем-то может оказаться настолько приятно. — Открой окно, — тем не менее, говорит Зайчик, так и не подобравшись к нему с хоть какой-то лаской. Рома лишь вздыхает, но не расстраивается: у них еще много времени, чтобы все исправить. — Я буду в лесу. Подойди туда.       Будто в полусне, Рома терпеливо дожидается, пока Зайчик выберется из его комнаты наружу, отворачиваясь, чтобы не смутить создание нежеланным вниманием. Комнату обдает зимним холодом, но сам Пятифанов этого не чувствует; он спокойно подходит к открытому настежь окну и легко закрывает его, затем задвигая шторы. Уже после этого он выходит из комнаты в коридор, чувствуя себя так, словно оказался в незнакомом месте.       Этот дом, эти стены, этот слабый свет трещащей лампы. Все будто не по-настоящему.       И почему вокруг так тихо?       Застегнув куртку, Рома выходит из дома. Еще несколько секунд уходят на то, чтобы надежно все запереть и перепроверить, а уже после этого он покидает двор, выходя на заснеженную дорогу. Все тихо и будто бездвижно; снег идет, ветер завывает, но ни голосов, ни чужих шагов Рома не слышит, точно здесь не осталось никого, кроме него самого. Так, наверное, даже лучше.       Пока он идет к лесу, внутри расцветает нежность и трепет. Хотелось поскорее добраться до него, чтобы они смогли обо всем поговорить, а сам Рома наконец-то смог бы его обнять и расцеловать, да и просто дать понять, что он не оставит это просто так. Он ради него любую гадость за это сделает, лишь бы только Антон понял, насколько сильно Рома его любит и как им восхищается.       Раньше он бы и не смел думать, что его бы такое обрадовало и тем более вводило в чистый восторг. Антон казался человеком из совершенно другого мира, где и понятия, и ценности совершенно иные, и поэтому с ним всегда было здорово. Он непредсказуемый, многое знает и понимает, и, что самое главное, с самим Ромой ему хорошо. Он ему нравится. Он чувствует все то же самое. И, разумеется, он никому не позволит сделать с Ромой что-то плохое.       Антон жестоко накажет любого, кто посмеет к нему подобраться.       Последние фонари на дороге, ведущей в лес, не работают, и Рома замечает это лишь тогда, когда оказывается в круге света, застопорившись перед плотной чернотой впереди. Сам лес вызывал у него уже смешанные чувства, а в голове внезапно стало шумно и дурно: Антон вроде говорил, чтобы он в лес не совался, а теперь позвал. Но это хуйня, если честно, да и они же там будут вместе. А вот воспоминания о последнем взаимодействии с бандой Жени вызывали тревогу, потому что именно тут он закурил, а когда пошел дальше, все приняло ненормальный оборот.       И потом все началось.       Мерзость.       Пятифанов резко выдыхает, переступая свет и оказываясь поглощенным вечерней темнотой. Глаза пока не различали вообще ничего, еще не успев адаптироваться после резкого перехода из желто-рыжего света в черно-фиолетовую пустоту, но он продолжил шагать, силясь вслушиваться во все, что может издавать лес.       Зайчик должен быть где-то рядом.       Идет он так, по его прикидкам, минут пять точно, а потом до ушей доносится шорох и хруст снега. Рома поворачивается, сначала даже испугавшись, однако краем глаза успевает заметить шмыгнувшую вперед большую фигуру. Не в силах сдержаться, Рома улыбается, бодрее двинувшись в сторону звука, а затем ускоряется, когда шум повторяется.       Снег под ногами мешает и замедляет, но он все равно старается поспевать за ведущим куда-то вглубь леса Зайчиком, в какой-то момент и вовсе срываясь на бег. Мороз обнимал когтистыми лапами и царапал щеки острыми ветками голых деревьев, стремился лизнуть каждый палец, подморозить трескающиеся костяшки. Рома вздыхает, услышав шум уже за своей спиной. — Мы до рассвета будем возиться, если продолжать медлить, как ты, — вдруг говорит Зайчик, неизвестно как оказавшись позади него. — Хватайся.       Не успев сообразить, что имеет в виду Зверь, Рома растерянно поворачивает к нему голову, затем охнув; Зайчик в одно движение перемещает мальчика к себе на спину, давая тому время сориентироваться и прижаться покрепче. Как только Пятифан ухватился достаточно крепко, Зверь сразу же пустился вперед, передвигаясь куда быстрее, чем мальчик мог бы предположить.

***

      По прикидкам самого Ромы, они убежали достаточно глубоко в лес, прежде чем Зайчик остановился и позволил ему спуститься на заснеженную землю. Мальчик ожидал, что они будут проводить время именно в кромешном лесном мраке, где возможно будет различить силуэты деревьев и голых кустарников лишь спустя время, когда глаза привыкнут, но, обернувшись, он осознает, что позади него лишь пара деревьев, за которыми пустое поле. А еще дальше — деревня. — Нихуя ты шоу мне устроил, — весело отмечает Рома, пытаясь разглядеть виднеющиеся вдалеке дома, подсвеченные уличными фонарями и выделяющиеся маленькими пятнышками горящих светом окон. — Я уже подумал, что ты меня на край света утащить решил, а мы недалеко совсем.       Зайчик рядом передвигается нарочито шумно, скрипя снегом под большими лапами. — Мы далеко, — отвечает он, кажется, сощурив глаза. — Я вижу деревню, — парировал мальчик. — Тут пройти, может, полчаса. Было бы быстрее, если бы не снег этот ебучий… — Это не твой дом, — объяснил Зверь, засеменив чуть подальше, прячась в одной из теней.       И в следующую секунду, снова вглядевшись в полосу крошечных домов, Рома понимает, что даже силуэты зданий ему незнакомы. И дело вовсе не в том, что издалека все искажается и в темноте кажется другим, а в том, что это не его деревня.       Они совсем рядом с соседней деревней. А это в пятидесяти километрах от его дома.       И это пиздец как дохуя.       Осознание накрывает его сначала волной легкой тревоги, а потом сменяется уже восторгом. — Серьезно?! — неверяще выдает он. — Это же пиздец как далеко!..       Зайчик на это фыркает, а затем бьет лапой по снегу; удар оказался достаточным, чтобы школьника окатило снегом, но Рому это не злит, а совершенно искренне веселит и забавит. Сочтя настроение спутника достаточно хорошим для баловства, он наклоняется, собирая снег руками, и лепит снежок, затем пытаясь в темноте разглядеть очертания создания. Высмотрев большую фигуру, Рома бросает в него снежок, слыша, как тот разбился о крупное тело. Зверь будто бы хмыкает, а потом растворяется в темноте. — Здесь нас никто не найдет, — объявляет тот. — Кроме нас тут никого нет.       И Рома, поняв его намек, проходит дальше, так же теряясь в ночном мраке.       Время летит совершенно незаметно, пока он пытается его то найти, то закидать снежками, и Рома прекрасно понимает, что вот-вот вечер сменится ночью, но все шло настолько хорошо, что ему вообще не хотелось возвращаться. Не хотелось ни думать об этом, ни тем более переживать о том, в курсе ли родители, что он сейчас не дома, и уж тем более волноваться, каких пиздюлей он отхватит за ночные прогулки.       Но, наверное, все будет нормально. Наверняка Антон сделал что-то, чтобы все было хорошо и никто ничего не заметил.       Зрение постепенно адаптировалось, и тогда Роме стало гораздо легче выискивать Зайчика, ведущего все глубже и глубже в лес. В голове не было ни единой тревожной мысли, и он даже не вспоминал о том, что в лесу, в общем-то, все еще очень опасно, тем более ночью. И что тут может прятаться маньяк, который детей ворует. Гораздо охотнее ему верилось в то, что каким-то чудесным способом Антон мог определять, есть ли кто поблизости и где все будет тихо-мирно. Все-таки сейчас он… немного иное, чем человек, и если уж живет в лесу, то наверняка теперь знает гораздо больше, чем лесничие и всякие охотники, которые хотя бы пару раз в неделю выбираются сюда с ружьем.       Да и они так далеко от деревни… вряд ли маньяк бегает то туда, то сюда по ночам, чтобы его точно не словили. Тем более, не сказать, что его так уж охуенно ищут, чтобы он действительно о чем-то мог переживать.       Рома запинается за мгновение до того, как его нога бы зацепилась о торчащую корягу, а потом до его ушей доносится фырканье и торопливые большие шаги. — Убегай, — хрипит затем голос Зайчика. — Хочу догнать.       Школьник сначала стопорится, а потом, уловив игривые нотки в чужом голосе, перешагивает корягу. Он хватается за тоненькое деревце рядом, спускаясь по склону, и старается скорее переставлять ноги, постоянно тонущие в снегу. — Дам тебе фору в минуту. Старайся изо всех сил, — объявил он, а затем вокруг стало тихо.       Рома послушно бросился вперед, чувствуя, как веселье накрывает его с головой. В его планы никогда не входило бегать по ночам от огромных зайцев, которые будут новой формой любимого мальчика, но сейчас это и звучало, и ощущалось совершенно нормально и даже здорово. Вокруг кромешная тьма и ночная тишина, никого рядом нет и не будет, потому что деревня, даже не его, далеко, и все сейчас либо спят, либо готовятся ко сну.       Их никто не потревожит, не осудит, не станет убеждать вернуться и стать нормальным. Здесь с него не будут требовать какой-то определенной модели поведения и взглядов, и, в общем-то, с Антоном так оно и было даже там, дома. С ним все всегда совсем другое и оттого необычное, но на самом деле ненормального в этом не было ничего.       Даже если сначала и сам Антон, и даже тот Антон, который к нему вернулся, был странный. Это всего лишь наваждение.       Глупости, не более того.       Дыхание вскоре сбивается, а спина противно мокнет под одеждой. Лицо горит и в то же самое время его обдает ледяным воздухом; горло сводит тупой болью и горит; холод пробирается под ворот и рукава куртки, облизывает все еще мокрые от снега пальцы, точно готовясь откусить.       А потом он слышит, как что-то большое надвигается. И старается ускориться, чтобы не даться ему так уж просто, хотя и сразу понимает, что Зайчик настигнет его за считанные секунды.       Переставлять ноги становилось все тяжелее; он едва не тонул в нетронутом вообще никем снегу, заворачивая то за одно, то за другое дерево, силясь запутать Зайчика — тот явно будет быстрее, чем обычный человек, поэтому Рома мог бы помешать ему разве что таким способом.       Пятифан протянул было руку к очередному кедру, как чувствует ощутимый толчок в спину. Не успев сориентироваться, мальчик валится с ног, едва сообразив выставить перед собой руки, чтобы не упасть лицом прямо в снег, а затем чувствует, как что-то большое нависает над ним. — Догнал, — радуется Зверь, а Рома устало вздыхает.       Мальчик переворачивается на спину, затем рассмеявшись. Зверь над ним, кажется, пытается улыбнуться, и Рома видит, как поблескивают острые зубы, но вообще не чувствует хоть какой-то тревоги. Рядом с Зайчиком вдруг стало настолько спокойно, что если бы тот надумал его сожрать, Рома бы позволил сделать это и не почувствовал бы боли — настолько его захлестнули эмоции.       Настолько сильно он его в этот момент любил. — Ага… — только и может выдавить Рома из себя, затем закашлявшись. — Ты победил! Класс…       После этого Зверь отходит назад, давая ему пространство. Пятифан еще несколько секунд просто лежит, приходя в себя, а затем выпрямляется, вставая на ноги. Дождавшись этого, Зайчик приближается, позволяя мальчику наклониться и уткнуться лицом в пушистый бок, и довольно обнюхивает его, насколько позволяет положение. — Ужасно долго хотел это сделать, — произнес Зайчик, говоря так, словно ни о чем большем и не смел мечтать. — Наконец-то смог. — Тебе типа догонялки нравятся? — растерянно уточнил Рома. — Хотя, бля, ты же заяц. Зайцы любят бегать.       Неожиданно зверь хитро просмеялся. — То, что следует за этим, — поправил он его.       Рома ничего не понял и хотел было задать уточняющий вопрос, но Зайчик снова заговорил, уже более спокойным тоном. — Так тебе понравился наш сюрприз? Мы старались, — интересуется существо. Рома, более-менее придя в себя, отстраняется от него, попытавшись в темноте отыскать большую голову с огромными ушами, и глянул в эту сторону. — Ты о…? — начал школьник, но, разглядев кивок, замолчал. Внутри расцвела нежность и затрепетало тепло; осознание того, что Антон и вправду сделал все это РАДИ и ДЛЯ него буквально взрывало ему мозг. Никогда до этого он не чувствовал себя более нужным и любимым, чем тогда, когда понял, что ради него могут убить, совершенно ни о чем не думая и ни разу не усомнившись. — Так что? — склонил голову набок Зайчик.       Лицо ощутимо багровеет. Щеки горят. — …конечно, — сипло выдает Рома, опустив взгляд. — Я… ты мне жизнь спас. Я никогда этого не забуду. Блять, серьезно, если бы не ты, то…       Они бы его убили, да. — Спасибо тебе, — громче продолжает школьник. — Как бы сказала девчонка какая-нибудь… «ты мой герой» и хуе-мое, вот. Так что…       Зайчик шагает в его сторону, в этот раз проводя носом по горячей щеке. От прикосновения мальчик млеет, секундно стопорясь, а затем тихо смеется, пытаясь ответно прикоснуться к его пушистой щеке, но длинные заячьи усы только пощекотали лицо. — Если вдруг тебе что-то нужно будет, то говори мне, ладно? Я тоже для тебя все сделаю. Клянусь. — Все?       Рома уверенно кивает, а затем Зайчик неожиданно весело обходит его, остановившись с другой стороны. Мальчик старается уследить за передвижением создания, медленно оборачиваясь, и в это же время его вдруг накрыло какое-то игривое предвкушение чего-то особенного.       Точно Зайчик — или Антон — этот разговор уже полностью продумал и все идет по плану. — Ну, то, что смогу сделать — да. Ясен хуй, летать я тебя не научу, так что в пределах разумного, — показательно серьезно отвечает Пятифан.       Существо рядом довольно рычит. — Ты ничего мне не должен, — говорит Зайчик, кажется, придвигая пушистую морду поближе к лицу Ромы, почти касаясь кожи мокрым холодным носом. — Твой статус уже позволяет рассчитывать на меня в любой момент. А мой — обязывает быть твоей защитой. — «Статус»? — не понял Рома, однако ощутил, как внутри все встрепенулось. Неужели он имеет в виду то самое?.. — То есть?.. — Мы не в тех отношениях, чтобы ты был мне за что-то должен, — попытался объяснить Зайчик, но Рома понял только еще меньше, концентрируя все мысли только на одном: кажется, сейчас у них наконец-то состоится тот самый важный разговор, который они все это время ни то избегали, ни то не желали поднимать. — А в каких тогда мы отношениях?       На самом деле, Рома ужасно боялся, что этот разговор не состоится вообще никогда. Он не мог не заметить, что Антон ветреный и заглядывается на всех девчонок, которых встречает, и это вообще удивительно, что он пришел после всего случившегося к Роме. Хотя, в то же самое время, Пятифан не мог не бояться, что это лишь из-за того, что в симпатии открыто признался только он. Если бы кто-то ответил взаимностью на интерес Антона раньше него, то, наверное, Петров бы к нему и не заявился.       И это грызло его каждый прожитый день. Он просто боялся, что для Антона это все совершенно несерьезно. Будто это просто веселая игра, и никто из них на самом деле ничего серьезного сотворить из этих встреч и гуляний не собирается. — У разных видов отношений есть обозначения и названия, особенно в человеческом мире. Но не всё, что существует, можно подогнать под определенные рамки и дать какое-нибудь название. Я бы сказал, что мне бы хотелось быть к тебе настолько близко, насколько это возможно. И чтобы ты желал того же, — спустя несколько секунд паузы подал голос Зайчик, затем отстранившись, чтобы приняться вышагивать круги вокруг Ромы. — Ты мутить типа предлагаешь или че? — нервно просмеялся мальчик, однако полностью осознавая, что с замиранием сердца ждет положительный ответ.       Существо призадумалось на пару мгновений. А потом снова захрипело. — «Мутить» — довольно грубое обозначение такой тесной связи. Но я понимаю, что ты имеешь в виду, — заметил Зайчик. — Я бы сказал, что это сродни бессрочному договору, контракту. Это более масштабное и глобальное явление, чем то, что ты можешь обозначить как тесные отношения. Мне бы хотелось заявить на тебя права и быть рядом, оберегать и дать другим понять, что ты теперь только мой. Я бы заботился о тебе, а ты — обо мне, и я бы сделал все, чтобы это длилось вечность. Я никогда тебя не оставлю. Мы всегда будем вместе. — Нихуя себе ты обольститель, — совсем тихо говорит Рома, чувствуя, как в голове пустеет от переизбытка чувств. Боже, это действительно происходит. Антон хочет предложить отношения. — Красиво ты мне зубы заговариваешь. — Я говорю только правду, — рассмеялся Зверь. — Мне недостаточно того, что в человеческом мире называют «отношениями». Ради такого не захочется делать действительно все. У всего должна быть мера. Иначе как можно выразить серьезность своих намерений? А я в отношении тебя более чем серьезен. Мне не хватит какой-то твоей части или половины. Мне нужен ты весь и навсегда. И я хочу, чтобы ты полностью осознавал это, потому что я не играю в игры и уж тем более не отказываюсь от своих слов. И тебе такого не позволю. — Ты что, жениться хочешь? — совершенно не подумав, уточняет Рома. — Никто нас с тобой не поженит, даже если мы охуенную взятку и в ЗАГСе, и в церкви дадим. — А разве нужно хоть что-то из этого? Достаточно того, что мы даем клятвы друг другу, — возразил Зайчик. — Не обязательно, чтобы и другие знали, что мы теперь настолько близки. Разве не важнее то, что после этого ты всегда будешь моим, а я — твоим? Я был бы счастлив зациклить свой мир на тебе, если бы ты согласился отплатить тем же.       Ох. Вау. — Но если у меня вдруг появится кто-то другой? Если понравится кто-то? — полюбопытствовал Рома.       И на этих словах Зайчик останавливается, затем в один рывок подбираясь к нему спереди. — А я такой ревнивый, — говорит он тихо, но улыбчиво. — Не оставил бы это просто так. — Пакостил бы что ли?       Зайчик протягивает длинную руку к грудной клетке мальчика. — Жизни бы не дал, — вычерчивая крест на груди Пятифана, отвечает он. — Со свету бы сжил. С ума свел бы. — Кого? — Рома опускает взгляд ниже, туда, где костлявая рука чудовища все еще лежала на его груди. — Меня? — Нет, глупый, — фыркнул Зайчик. — Я хочу, чтобы и твое сердце, и твоя душа были моими. Я этим ни с кем не стану делиться. И сам никогда ни на кого больше не взгляну по-особенному. Только твоим буду.       Щеки снова пронзает жар. Лицо пылает, точно Рому закинули в горящую печку, хотя вокруг было ужасно холодно. — И что ты тогда предлагаешь? Типа… встречаться?       Зверь подбирается еще ближе, пушистой щекой пожалевшись о щеку мальчика. Рома запоздало протягивает руки, пытаясь зацепиться ни то за плечи чудовища, ни то за его шею — из-за габаритов Зверя руки постоянно соскальзывали, оглаживая мягкую пушистую шерстку. — Предлагаю тебе стать моей невестой, — объявляет Зайчик.       И, в общем-то, Рома ожидал чего угодно, но не этого. — А с хуя ли я невеста? — задает он мигом напросившийся вопрос. — От меня можешь не ждать, что я в платье буду гонять и всей этой бабской хуйней заниматься. Я не такой.       Тем не менее, Зайчик, пытаясь задобрить, обхватывает его плечи своими руками и притягивает к себе, неуклюже обнимая. — Я не против того, чтобы ты считал меня невестой, если тебя это успокоит, — произнес он. — Ты вообще можешь называть это так, как пожелаешь. Просто… это принято называть именно так. Считай, что это старомодное название роли, ничего общего с истинным значением не имеющее. — Я чем больше тебя слушаю, тем меньше понимаю, — честно сказал Рома, однако все-таки смягчившись. — Сложный ты дохуя. — Но ты согласен? Потом нельзя будет отказаться.       Рома нехотя выпрямляет руки, вынуждая Зверя отпустить его. Мальчик поднимает взгляд на его морду, видя только подсвеченные лунным светом очертания, и вздыхает, как ему кажется, устало. На самом же деле — нетерпеливо и взволнованно. — Естественно, — кивает он в подтверждение своих слов. — Я уже думал, что ты и не предложишь никогда…       И не успев даже договорить, Рома ойкает, потому что Зайчик счастливо подается вперед, едва не сбивая его с ног, и принимается вылизывать лицо, как полагается радостному щеночку. Рома пытается схватить его за руки, чтобы не потерять равновесие, но даже не может притвориться, что его это злит, потому что причина такого поведения очевидна: он ужасно рад тому, что Рома согласен.       И именно это самого Пятифана так смягчает, что он и не думает ругаться. — Пойдем, я покажу тебе нору, — резко отстранившись, Зайчик подался в сторону, ухватив школьника за локоть. — Здесь их много, но эту я рыл для тебя. — Зачем? — хихикнул Пятифан, едва поспевая за воодушевившимся Зверем. — Я хотел украсть тебя, — признался тот. — Чтобы ты все время рядом был. — Как видишь, красть меня не пришлось. Я и сам не против, — еще более смешливо выдает Рома, искренне веселясь.       Какая чудесная ночь, господи. Он никогда не был более счастлив, чем сегодня. И никогда не ощущал любовь в таком безразмерном количестве, что дышать тяжело становилось, а в голове звенело от радости.       До норы они шли, по прикидкам Ромы, минут десять точно. В темноте было очень тяжело ориентироваться, и нетронутый снег мешал переставлять ноги; если бы сейчас была теплая весна или тем более лето, они бы пришли гораздо быстрее. Да и если бы его Зайчик снова себе на спину закинул, они бы потратили меньше минуты на дорогу, но, видимо, Зверь очень хотел именно привести его к своему своеобразному жилищу.       Интересно, Антон именно там живет и прячется?.. Ну, когда он в этой своей форме. Мерзнет ли он там?       И, блять. Как вообще выглядят заячьи норы изнутри? Рома никогда даже не думал об этом. И уж тем более он никогда не предполагал, что однажды огромный заяц поведет его к себе в гости. Пиздец полный. — Это здесь, — вырывает его из размышлений голос Зайчика, нетерпеливо засеменившего к норе, в темноте едва-едва различимой среди поблескивающего снега.       Рома опускает взгляд, пытаясь разглядеть эту самую нору. Размеры ее, как ему кажется, рассчитаны на действительно большого зверя, каким Зайчик и был, и потому выглядело все совсем нереально. Он сам, если бы не увидел ее, мог бы с легкостью туда провалиться и этого бы никто не заметил — они слишком далеко от хоть какой-то деревни, и как бы попавший в беду не кричал, его бы попросту никто не услышал. Никто бы не пришел на помощь.       Ощущалось это осознание странно. — Я первым пойду, — объявляет Зверь. — Ты спускайся ногами вперед. Я словлю тебя, но там все равно глубоко. — Окей, — глухо отвечает Рома, почувствовав легкую неуверенность. Нет, он доверял Зайчику-Антону и ни на мгновение не сомневался в его благих намерениях, но такие резкие перемены в жизни не могли не пугать. Раньше он гулял с Бяшей до наступления темноты, они втихую курили, бесились и страдали хуйней, а теперь его вызволяет в самую тьму непонятное существо, приглашая в свой дом.       И даже если это Антон, Роме все равно нужно время, чтобы со всем этим смириться.       Пока он колеблется, большая фигура исчезает, уже нырнув вниз, и школьник сразу осознает, что теперь его очередь. Он ежится, пару секунд пусто глядя перед собой, а потом неуверенно шагает вперед и опускается.       Ладно. Все будет хорошо. Это не так страшно, как может показаться.       Особенно учитывая тот факт, что Рома не видит, насколько там глубоко — свет в саму нору уже не доходил, поэтому он не мог высмотреть даже какие-то очертания пространства под землей. Если в лесу было ужасно темно, то все, что находилось в норе, было буквально проглочено чернеющей тьмой.       Ничего не видно.       Рома не успевает даже сообразить, когда нога соскальзывает, а руки перестают держать, и его будто что-то неведомое тянет вниз. Мальчик почти пугается, когда понимает, что скатывается вниз, но, как и было сказано ранее, Зайчик действительно его словил. Тревога мигом отступила, вновь сменившись мягкой робостью, а уже затем до него дошло, что в норе, в общем-то, очень даже тепло. Пусть и не видно вообще нихуя.       Когтистые лапы-руки бережно притягивают к себе, прижав вплотную, и Рома утыкается лицом прямо в мягкий пушистый мех. — Наконец-то ты дома, — на выдохе произносит Зайчик, и Рома готов был поклясться, что в его голосе буквально сочилось болезненное обожание. — Не похоже это на человеческий дом, знаешь ли, — отметил Рома беззлобно. — И не видно здесь нихуя. — Я для тебя ее рыл, — объяснил Зверь. — Чтобы ты здесь был.       Рома вздыхает, тихо посмеявшись. — Ладно, признаю: тут охуенно тепло, — смягчился он. — Хотя я думал, что будет еще холоднее. — Мы можем побыть тут немного. Тебе холодно, — предлагает Зайчик. — Потом вернемся в лес.       Мальчик не отвечает, устраиваясь поудобнее. В полной темноте он не мог даже представить, как выглядит жилище огромного зайца на самом деле, но подозревал, что оно ему и не надо. С милым рай и в шалаше, конечно, но ему было бы гораздо лучше уберегать Антона именно у себя, а не прятаться в таких норах, даже если в лютый мороз тут все равно тепло. — Слушай, а ты тут кантуешься типа? — уточняет осторожно Рома, решив поднять эту тему. — Ну, когда не у меня. И… — Не только, — отвечает зверь быстрее, чем Рома заканчивает говорить. — У меня много мест, где я могу скрыться. — Ну… окей, но, — попытался продолжить Пятифан. — как ты вообще живешь? То есть, в лесу же холодно и все такое. И зайцам тут особо нечего есть в такое время года, наверное. — Мелкое зверье выживает изо всех сил, не способное на самозащиту, — хрипит Зайчик. Рома пристраивается ближе, щекой касаясь мягкой шерсти, и чувствует, как большая рука прижимает его крепче. — Я же охотник. Зима — мой золотой час.       Мальчик удивленно поднял голову в ту сторону, где, как он предполагал, была морда Зайчика. — Так ты мясо ешь? — удивился он. — А я думал, что, раз ты заяц, то ешь корни всякие, кору или еще какое дерьмо.       Огромная лапа, до этого ненавязчиво поглаживающая по боку, замерла. — …Нет, — холодно ответил Зверь. — Такое я не ем. — Сделаю вид, что поверил тебе, — прыснул Рома, тем не менее, немного успокаиваясь. Хорошо, что хотя бы так, а не что он страдает от голода или мерзнет все то время, что находится не у него. Пусть лучше бы всегда был рядом и прятался под кроватью. — Но вообще, ты же в курсе, что можешь просто остаться у меня? Если можно сделать так, чтобы предки тебя не слышали, то чего нет? Тебе не пришлось бы жить в норах и охотиться… да и…       Послышался хитрый утробный смешок. — Так сильно не хочешь расставаться со мной? — ехидничает создание.       Щеки резко вспыхивают — тут, в общем-то, Зайчик попал в точку. — А сам-то что? Вон, норы для меня рыл, красть собрался, — парировал мальчик, совершенно не сердясь. — Потому что не хочу быть без тебя, — неприлично честно говорит создание, из-за чего Рома смущается еще сильнее. Лицо, должно быть, сейчас ярко-алое. — Остался бы с тобой тут навечно.       Он едва не закатывает глаза — совершенно притворно, конечно, — но улыбку сдержать не может. — Боже, Тох, сколько же тебе нужно было девчачьих сказок про охуенных принцев прочитать, чтобы научиться так красиво стелить? — почти смеется Пятифан, чувствуя приятную усталость.       Здесь было тепло и спокойно, Зайчик был мягким и ласковым, и все это так хорошо сочеталось, что веки неожиданно быстро стали тяжелеть. Уже, наверное, было поздно, и за прошедшие дни Рома достаточно напереживался, чтобы теперь наконец-то успокоиться в чужих руках.       Прямо-таки принцесса из всех этих дебильных мультиков.       Правда, ни одна принцесса, скорее всего, не оказывалась в ситуации, где ее избранником становился школьник-заяц-оборотень, предлагающий ей такую радужную перспективу, как скитание вдали от цивилизации и ночевки в огромных снежных норах. — Шпалишь, как, ебать, Ромео, — продолжил Рома. — А я себе это все на уши вешаю. Дурачить вздумал?       Неожиданно лица касаются усы — словно множество лапок сколопендры или паука ощупывают добычу за секунду до того, как вцепиться в нее пастью, усеянной клешнями. — Ни в коем случае, — почти воркует он. — Хочу с тобой все разделить. Навсегда.       Рома чувствует слабый запах мокрой шерсти и гниения. Голова немного кружится и он наконец решается озвучить свои мысли. — А как ты себе это представляешь? — уточняет он, проходясь рукой по шерсти на чужой спине. — Типа… ты ж понимаешь, что мы не можем бомжевать, ночевать в землянках, охотиться и… блять, у нас же вообще тут ничего не будет.       Антон не ответил сразу. На самом деле, Рома его понимал и не требовал подробного плана прямо сейчас. Он сам тоже раньше пребывал в таких же радужных мечтах — в то время, когда приступы бати стали настолько чудовищными, что приходилось пропускать школу, потому что сил после избиения не было даже на то, чтобы подняться, он днями и ночами проваливался в собственное сознание и буквально жил в мире, где он, Бяша и Полина сбегают из этого проклятого места, прихватив скудные сбережения, сменную одежду и пару рулонов туалетной бумаги, укатывают в большой город и калымят, нелегально заняв какой-нибудь заброшенный домик, который постепенно каким-то чудом становится их законной собственностью и приобретает вид настоящего семейного гнездышка.       Уже потом до него дошло, что сбыться этому в любом случае не суждено — менты найдут их по горячим следам, скопленных денег не хватит даже на один день, работу пиздюкам никто не доверит, а в заброшенном доме будут наркоманы, бомжи и извращенцы, которые их изнасилуют, ограбят и убьют. А даже если и нет, то в заброшке они замерзнут и не смогут даже помыться.       Блять. Как и здесь.       Со стороны Зайчика вновь раздался смешок, а затем лицо Ромки обдало горячим дыханием и уже через секунду в щеку ткнулся мокрый нос. — Тебе не нужно об этом волноваться, — тихо утробно проворковал Зверь. — Все будет хорошо.       Морда зверя опустилась ниже, подбираясь к шее.       Рома вздохнул и сам прильнул ближе, обнимая огромное чудовище так, как обнимал Антона тогда, в самый первый раз. — Ладно уж, храни свои секреты, — посмеялся он. Затем, помедлив, добавил: — Только хоть ванну у меня принимай. Правда, для животных шампуня нет. Или тебе какой нужен?       Блять, а он вообще хоть раз мылся с тех пор, как пропал? Озвучивать этот вопрос Рома не решился.       Зайчик издал тихий то ли обиженный, то ли согласный звук, укладываясь поудобнее. Ромка как-то сразу понял, что Зверь решил прикорнуть и уснуть и невольно заозирался. Глаза немного привыкли к темноте, но никаких выделяющихся очертаний или мебели он не увидел. — У тебя тут есть хоть ветошь какая? — неловко уточнил он. Зайчик вопросительно фыркнул. — Мне накрыться надо.       Чудовище заерзало. — Зверям не нужны одеяла и тряпки, — наконец, ответил Зайчик. — Мы греемся иначе.       Рома хотел было спросить, как, но этого не понадобилось — Зайчик свернулся вокруг него, как огромный клубок, согревая и защищая плотным слоем жира и шерсти. От него немного пахло мокрой псиной.       Изначально ему казалось, что спать он не хочет совсем, но стоило ему расслабиться и хоть на секунду прислушаться к телу, как оно отозвалось томительной усталостью. Зайчик под боком постепенно засыпал — стук его огромного сердца отдавался в Роме пульсацией и к тому моменту, как дыхание Зверя выровнялось окончательно, Рома и сам уже начал засыпать.

***

      Пальцы соскользнули и мальчик упал, чудом не расшибив лицо о ледяную корку. Выход из норы поблескивал вдалеке скоплением звезд и сиянием луны и Ромка изо всех сил старался сильнее упереться в стенки морозного лаза, чтобы подтянуться выше и самостоятельно выбраться. На данный момент его рекордом было расстояние в два метра, что с учетом почти пятнадцати минут стараний не было таким уж поводом для гордости.       Рома попытался еще раз, но и руки, и ноги соскальзывали — снег утрамбовался и подмерз достаточно, чтобы стать неким подобием льда, а земля под ним была промерзшая и гладкая. Никаких коряг или резких выступов так же не было, поэтому выбраться самостоятельно отсюда, тем более в полной темноте, Рома попросту не смог бы. — Блять, — выругался он, в очередной раз вернувшись в самый низ. — Я не могу!.. Тут скользко…       Зайчик довольно фыркает рядом; очевидно, на то и был расчет. — Я сам тебя вынесу, — произнес он радостно. — Тут человеку не вскарабкаться.       Рома ждет, пока Зайчик пристроится рядом с ним, а затем охает, когда понимает, что тот прикусывает ворот его куртки и тянет за собой, точно мама-кошка. Выход из норы кажется маленькой точкой приглушенного света, и только от этого Рома понимает, что они действительно глубоко под землей. А пока Зайчик тащит его, школьник не может отделаться от мысли, что он действительно был бы согласен остаться и здесь, если бы это подразумевало быть вместе всегда.       Это… это кажется чем-то совершенно диким, но ему нравится.       Да, точно. Иначе и быть не может.       Когда Зайчик вытягивает его и дает ступить на заснеженную землю, Рома тихо вздыхает. Лицо сразу обдает холодом, а вокруг, кажется, стало еще тише. Уже глубокая ночь, и ему даже не нужно бежать из леса, чтобы убедиться, что в той деревушке ни в одном из домов не горит свет — сейчас точно далеко за полночь. Сколько он вообще проспал?       Пятифан мог бы распереживаться по этому поводу, но, уловив игривый настрой Зайчика, сразу перенимает его на себя и смещает фокус на что угодно, кроме мыслей о возможности проебать учебу только из-за того, что они заигрались. Да и хуй на эту школу, господи, у него ничего подобного никогда не было. Кроме Антона никто никогда не предлагал ему сбежать ночью в лес, чтобы провести время вместе (еще и, к слову, это прям полноценное свидание), и сам Рома не мог представить, что вызволяет кого-нибудь провести время именно так.       Да уже и как-то не хочется видеть рядом с собой еще кого-нибудь в качестве такого рода партнера. Все настолько хорошо, что ему нравится и эта Антонова форма, в которой он — огромный деформированный заяц, отдаленно напоминающий человека. Ну, точнее, что-то среднее между человеком, зайцем и чудовищем, которому положено жрать крупный скот и взрослых людей.       С ним-то он нежный и ласковый. И они в снежки играют, в догонялки… — Хочешь, чтобы я тебя догонял? — уточняет Зайчик, и Рома останавливается рядом с каким-то деревом, оборачиваясь. — Тебе же нравится бегать, — пояснил Пятифан.       Зверь фыркнул, но был явно очень довольным. — Мне нравится догонять тебя, — поправил Зайчик его. Он останавливается на месте, выжидающе уставившись на мальчика. — Беги. Я подожду.       И Рома слушается, чувствуя, как озорство бьет в голову с ненормальной силой. Школьник едва успевает переставлять ноги, заворачивает то за одно, то за другое дерево, хватаясь за холодные стволы, чтобы не потерять равновесие. В лесу ужасно темно, но уже спустя некоторое время он добирается до последних чернеющих кедров, за которыми находилось поле. Там, еще дальше, примерно в получасе бега — деревня, где, как и ожидалось, не было ни одного горящего светом окна.       Мальчик выбегает прямо на поле, уже изрядно запыхавшись, и только тогда до ушей доносится хруст снега, продавливаемого под весом больших звероподобных лап. Рома заливисто смеется, все еще пытаясь убежать, хотя в голове уже вертелась мысль о том, что это бесполезно, потому что Зайчик снова его догонит, как бы он ни пытался сбежать.       И когда тот оказывается совсем близко, Рома ожидает радостного возгласа или объявления о победе, но Зверь опять пихает его в спину, повалив с ног. Пятифанов судорожно вздыхает; легкие обжигает так, словно внутрь залили оранжево-алую лаву, но и эта боль ощущалась до безобразия хорошо.       Рома уперся было в снег голыми ладонями, чтобы попытаться перевернуться, когда Зверь сам в один рывок разворачивает его на спину. Свет луны бьет по глазам, подсвечивает контур большой фигуры, выделяя каждую шерстинку, и в этот момент Пятифан наконец-то может разглядеть то, как чудовище выглядит на самом деле.       У Зайчика красные глаза с вертикальными щелочками зрачков, огромные уши и длинные вибриссы. Его оскал совершенно не похож на заячий; широкий разрез рта Зверя усеян острыми клыками, и даже если Рома не старался разглядеть чужие зубы, он не смог не заметить, что расположены они были в несколько рядов, и абсолютно все из них выглядели достаточно крепко и сильно, чтобы размозжить и перекусить кости.       Его передние лапы — руки — были чем-то средним между звериными или человеческими. Крепкие, как у диких зайцев, и пятипалые, как у человека, но когтистые. Широкая грудная клетка переходила в пушистый живот и узкие бедра. Длинные мощные задние лапы в обхвате икр были толщиной с баскетбольный мяч.       И шерсть у него все-таки была белоснежная. Теперь пушистая, равномерно распределенная по всему большому телу, а не торчащая клочьями и едва прикрывающая гниющую плоть.       Тем не менее, не смотря на внешнюю безобразность и явное отсутствие хоть чего-то миловидного, Рому все устраивало. Ему все нравится.       Зверь подается вперед и проводит языком по холодной щеке, потом принимается вылизывать все его лицо на манер обожающего хозяина щеночка. Рома жмурится и смеется, ворочая головой из стороны в сторону, чтобы уйти от щекотных прикосновений, и вскоре на это поступает ответ: Зайчик обхватывает его голову одной рукой, фиксируя на месте, и уже после этого медленно и размашисто ведет языком по рту, стараясь облизать чужие губы.       Боже.       В голове пустеет.       Рома протягивает руки к звериной морде, оглаживая пушистые щеки, и пытается добраться до плеч. Зверь пододвигается еще ближе, убрав руку с головы мальчика, и проводит носом по виску, поддевая шапку. Пока Пятифан пытается схватиться за плечи чудовища, Зайчик опускается ниже, ткнувшись холодным влажным носом в чужую шею. Школьник на это тихо смеется, очевидно больше смущенный, чем очарованный таким жестом, а потом выпрямляет руки, ненавязчиво отодвигая существо от себя. — Давай не здесь, — понимая, к чему клонит Зайчик, предлагает Рома. Перспектива заняться… чем бы там ни было здесь, посреди поля и на морозе, Рому не очень радовала. — Пойдем домой.       Зверь, кажется, даже не расстраивается, отодвигаясь, чтобы дать мальчику пространство. Рома встает, а затем отряхивает влажные руки от снега, и после этого снова поворачивается к своему спутнику, ясно давая понять, что прекрасно его видит. Тот застывает, словно бы только что это осознав, но, видя, как Пятифан идет навстречу, радостно щурит глаза. — А я тебя вижу, — объявляет мальчик. — Не боишься, — констатирует Зайчик.       Рома кивает. — Ты мне очень нравишься, — робко выдает Пятифан, отводя взгляд. — Так что… с хуя ли мне бояться тебя?       Зверь весь подбирается и вибрирует. Его усы топорщатся и взгляд блестит радостью. — Хорошо. Тогда хватайся за меня, — говорит он подбираясь ближе. — Идем домой.

***

      Уже оказавшись в комнате, Рома почти воровато озирается, прислушиваясь к тишине, и на это Зайчик почти весело хмыкает. — Они не заметят, что тебя не было, — объяснил он. — Никто не узнает.       От этого страх оказаться замеченным сразу же растворяется. Рома разувается и снимает куртку прямо в комнате, а потом выходит в коридор, чтобы убрать все. Вокруг действительно ужасающе тихо, будто никого, кроме них с Зайчиком, в доме и не было, но Пятифан успокаивает себя тем, что рядом со Зверем всегда так, будто он вообще в другом измерении.       Но это только потому, что он замечательный.       Вернувшись, Рома принимается снимать мастерку прямо на ходу, пытаясь представить, сколько вообще сейчас времени. То, что сейчас пиздец поздно — факт, но становилось боязно от мысли, что уже может быть именно рано. Зимой здесь светает не раньше девяти-десяти, поэтому по темноте за окном определить даже приблизительное время попросту невозможно.       Сегодня будний день. Скоро в школу. Блять.       Думая об этом, Рома тихо усмехается, и только было мальчик собирается сказать это вслух, как крупные ладони хватают его за плечи и в один рывок прижимают к пушистой груди. Рома подается навстречу, совершенно не сопротивляясь, и почти сразу после этого чувствует, как лицо щекочут длинные усы. После этого шероховатый язык ведет по щеке вниз, минуя нижнюю челюсть и спускаясь уже к шее. Прикосновение оказывается ожидаемо горячим и приятным; внутри все трепещет, разливаясь приятным волнительным теплом до самых кончиков пальцев.       Затем Зайчик переходит на острые ключицы, подбирается к плечу и принимается вылизывать руки, кажется, стараясь не пропустить ни единого миллиметра кожи. Рома бы раньше посчитал это пиздец странным, но, наверное, странно было бы как раз-таки ждать от огромного зайца очеловеченного поведения и способов проявить ласку. Наверное, в таком виде Антон не может сопротивляться каким-то своим звериным сторонам, так что, возможно, это и хорошо.       Все равно это весело.       Чудовище забирается руками под майку, острыми когтями осторожно проводя по коже. Рома тихо выдыхает, понимая, к чему тот клонит, но даже не думает останавливать. Опять же: если раньше одна лишь мысль о том, что Антон всегда будет таким вводила его в ужас и отчаяние, то теперь все было в порядке. Главное, что он рядом и хочет, чтобы это продолжалось вечно, а со всем остальным можно смириться.       Более того, разве… разве такая разница в размерах не подразумевает то, что будет еще лучше?.. Ну…       Он ведь такой большой и все такое…       От собственных размышлений щеки начинают гореть, и только Рома успевает это осознать, как Зайчик давит на него, вынуждая попятится в сторону кровати. Создание снова напирает, и школьник присаживается, в последний момент вцепившись руками в мягкую шерсть, потому что Зайчик давит еще сильнее, намереваясь уложить его на спину.       Хорошо. Ладно. Пусть делает все, что пожелает. Он этого заслужил.       Зверь снова вылизывает шею, почти неощутимо клацнув зубами. Тело словно прошибает током; и Рома даже не пытается сдержать судорожный вздох, лишь сильнее сжав пальцы на, кажется, плечах создания. В комнате сразу же становится особенно жарко; Рома неуютно ежится, не зная, как расположиться так, чтобы им обоим было удобнее, но, кажется, Зайчика устраивало абсолютно все.       Мгновение спустя большие ладони опускаются на его бедра, а потом подбираются к резинке штанов, как бы намекая на то, что это уже лишнее. Рома едва соображает, когда это происходит, потому что сразу же реагирует, помогая снять с себя одежду.       Блять, вот-вот все случится.       Было чертовски волнительно, но Рома совсем не хотел, чтобы хоть что-то прекращалось. Он легко позволяет Зайчику приподнять его ногу, обхватив под коленом, и с трепетом ждет прикосновений. Когда Зверь проводит по внутренней стороне бедра, в паху сладко тянет, и лицо уже пылает с такой силой, будто он весь горит в адском кострище.       И только чудовище подбирается ближе, как все резко прекращается, потому что тот отстраняется, отпуская его ногу. — Не сегодня, — объяснило создание, и Роме требуется несколько секунд, чтобы осознать, что это значит. — Уже так поздно. Тебе пора спать. — А… — глупо тянет Рома, не зная, что на это сказать. С одной стороны, он был и благодарен за то, что ему дают время хоть немного отдохнуть перед школой, с другой же он не мог не почувствовать разочарование. Все было очень хорошо и приятно, и это горячо, и именно сегодня он был совершенно не против попробовать с таким Антоном… — В другой раз, — говорит Зайчик, затем усмехнувшись. — Тогда, когда мы будем совершенно одни.       Рома старается сконцентрировать на нем свой взгляд, чувствуя, как веки тяжелеют. Только сейчас он замечает, как сильно бьется сердце и как участилось его дыхание, и это безобразное желание прикоснуться к себе, чтобы… Блять. — Спи, — тверже говорит Зайчик, и Рома на это даже не отвечает, только отвернувшись.       Вместе с небольшим разочарованием на краю сознания он ощущает то, чему совершенно не хочет придавать значения и что абсолютно точно не будет расковыривать, как зудящую и гноящуюся ранку. В конце концов, не может же быть такого, что этот гипнотизирующий транс, что что возникал каждый раз, когда он смотрит в красные глаза, хоть немного туманил его разум и заставлял говорить то, с чем он бы при более длительном обдумывании никогда бы не согласился.       Зайчик, тихо шурша, заползает в темноту под кроватью, чтобы охранять. Или сторожить.